Протоиерей Игорь Прекуп, сверхштатный клирик Таллинского собора во имя благоверного князя Александра Невского (Эстония), отвечает на вопросы о памяти смертной.
– Как понимать выражение «память смертная», как ее можно объяснить?
– Memento mori (помни о смерти (лат.)) – изначально это ритуальная фраза древнеримской культуры: во время триумфального шествия за спиной возвращавшегося с победой полководца, дабы он не возомнил о себе чего-либо неподобающего, ставили раба, который произносил эти слова в напоминание виновнику торжества о том, что он всё тот же смертный человек.
В Священном Писании Ветхого Завета мы, однако, находим иной смысл памяти смертной: Во всех делах твоих помни о конце твоем, и вовек не согрешишь (Сир.7:39). Близко, но другое. Тут забота не только о трезвом отношении к себе, но и о посмертном воздаянии.
В христианскую эпоху древнеримская фраза, произносившаяся в качестве профилактики «головокружения от успехов», была переосмыслена и со временем на Западе стала формулой монашеского приветствия. А монашество (в данном случае не будем углубляться в специфические конфессиональные различия) – это что? – Это исключительно сосредоточенное приготовление к жизни вечной, потому что при должном к ней отношении смерть не столько финиш, за которым следуют заслуженные почести (см.: 2Тим.2:5), сколько новый старт, к которому мы приближаемся всю свою земную жизнь. Старт в жизнь вечную, в которой уже нет ни соревнования и борьбы, ни падений и скорбей.
Но, как и старту на беговой дорожке, старту в вечность предшествует подготовка. К старту приближаются, не просто перебирая ногами, к нему подходят путем изматывающих тренировок, всевозможных упражнений, на первый взгляд, ничего общего не имеющих с бегом. Аналогично и наша земная жизнь. От рождения и до самой кончины (вне зависимости от того, в каком возрасте и в каком состоянии здоровья уходит человек) – это приготовление к жизни вечной, осознанное приближение к смерти, но не как к концу, а как к началу (во всяком случае, так должно быть, но складывается по-разному). Или иными словами, не столько как к завершению подготовительного этапа вечной жизни, сколько как к отправной точке в ее основную часть. При всем трезвом понимании, что время земной жизни истекает, это, однако, уже не обратный отсчет времени, потому что оно посвящено тому, что «после», а кончина рассматривается не как финальная точка жизненного пути, но как запланированное собеседование, от степени подготовленности к которому зависит качество дальнейшей жизни, а времени катастрофически не хватает… Не смерть, при таком отношении к жизни, неумолимо приближается к нам, а мы идем ей навстречу, готовя себя к жизни после нее, преодолевая внутреннюю зависимость от преходящих ценностей и формируя в себе то, что значимо в вечности, уже здесь начиная жить ею, «возрастая в благодати и познании Господа нашего и Спасителя Иисуса Христа» (2Пет.3:18).
«Память смерти, – говорит в своих письмах свт. Феофан Затворник, – не подавляет и не угрюмость наводит, а только возбуждает сторожевую бдительность над собою», «научает быть осторожным и воздерживаться от всего, отравляющего жизнь».
– Почему важна память смертная верующему, какое она место занимает в жизни христианина?
– Ну, а зачем, например, школьнику, собирающемуся продолжать образование, помнить, что впереди (неважно, в этом ли году или спустя несколько) госэкзамены, а затем поступление в ВУЗ? Понятно, зачем: уже сейчас надо стараться не запускать учебу, уже сейчас надо думать, куда поступать, чтобы выбрать, на каких дисциплинах сосредоточиться. Ну, или еще проще, зачем, например, студенту в начале семестра помнить, что впереди сессия? Да ну ее, когда это еще будет, а сейчас надо радоваться жизни… И вот, «зима катит в глаза», а знаний – «0». Да, кто-то что-то может и наверстать и даже кое-как сдать, но то, что начинается непосредственно после смерти – экзамен, принципиально отличающийся от всех здешних. Язык наш не приспособлен, чтобы описывать духовную реальность, но ясно одно: шпаргалки и «бомбы» там не помогут, и по чужому конспекту тоже не подготовишься (к слову сказать, конспектировать надо уметь даже сегодня при всех современных фантастических средствах), зубрежка «здесь» не поможет «там». Если продолжить аналогию, то в ВУЗе семестр дается не только для посещения лекций и ведения конспекта, но еще и для изучения дополнительной литературы по предмету, в первую очередь согласно перечню, который дал преподаватель. Это «здесь» можно произвести впечатление на экзаменаторов благодаря феноменальной памяти, позволяющей воспроизводить фрагменты их лекций с точностью до запятой, но Господь-то зрит в сердце человека…
И если экзаменатор, формально относящийся к своей роли, может удовлетвориться формальным же воспроизведением информации студентом, то Господь подобен тем экзаменаторам, которые пытаются понять, кто перед ними: зубрила, обладающий феноменальной памятью, или образованный человек, который что-то может подзабыть, что-то упустить из внимания, а чего-то даже и не знать, но стремящийся к глубокому пониманию изучаемого материала, к получению образования, а не только диплома о нем.
И еще важная деталь: в учебном процессе всё заранее расписано. Студенты в самом начале семестра знают, в каких числах начинается сессия, а потом еще и даты всех зачетов и экзаменов (перестановки возможны уже только внутри сессионного периода). В семестре-жизни всё иначе. Мы не знаем, когда начнется «сессия». Предполагать, конечно, можем, исходя из некоторых закономерностей, опыта и т. п., но: 1) «сессия» у каждого личная, даже та последняя, которую принято называть кончиной мира с последующим всеобщим воскресением мертвых, когда всё человечество предстанет на Суд; 2) у каждого она не просто личная, а внезапная: все экзамены и зачеты сразу с расчетом на то, что для подготовки было всё то время, которое прошло с начала семестра (ну или почти внезапная, если, например, человеку сообщают диагноз и предупреждают о близкой кончине, благодаря чему у него остается куцее время, чтобы хоть как-то подготовиться, но как-то – это именно как-то…).
Есть очень хорошее, приписываемое разным выдающимся людям, определение образования: «то, что остается, когда всё выученное забыто». Вот на это образование нашей души Господь и зрит. И подобно тому, как получение образования – процесс длительный, включающий наряду с получением информации ее осмысление опытным путем, в частности, гуманитарное знание не иначе усваивается, как путем его осмысления на протяжении всей жизни в ситуациях морального выбора, так же и созревание, взросление души – процесс длиною в жизнь.
И да, как мы здесь обычно «мандражируем» перед экзаменом, даже будучи к нему хорошо подготовленными, так же и перед тем предварительным экзаменом (окончательный на Страшном Суде), естественно, волнуемся.
Одним словом, память смертная не позволяет нам лоботрясничать по жизни, побуждает нас трудиться над собой, не откладывая на потом, используя дарованное нам время, по возможности, продуктивно. Память смертная отрезвляет нас, когда возникает соблазн уступить греховным помыслам в надежде на милосердие Божие и в расчете на то, что впереди еще есть время для покаяния (дескать, наверстаем). Может, и есть. А может, и нет. Вне зависимости от того, какой персонаж у М. А. Булгакова это говорит, но ведь человек, в самом деле, смертен, причем порой «внезапно смертен»… Но даже и не в этом дело. Пусть есть время, и человек может успеть еще много-много раз согрешить и покаяться, только восстановление его души после падения – это ведь время… Время, которое могло быть реализовано для роста, для взросления во Христе.
Согрешая, человек себя обкрадывает, лишая себя того, чем Господь хочет его одарить, но не может, потому что человек сам у себя крадет то время, за которое он мог бы приготовиться к принятию очередного дара. А вместо этого он бесценное время своей жизни тратит сначала на то, что его губит, отторгая от Бога, а затем на восстановление разрушенного единства с Ним и возвращения к точке отпадения (и это в лучшем случае, когда все же, осознавая свой грех, он выкарабкивался из него с Божией помощью).
«Спасительно для нас, убийственно для греха – воспоминание о смерти, рожденной грехом», – говорит свт. Игнатий Брянчанинов, поэтому «не будем же никогда забывать о смерти, – предостерегает нас прп. Феодор Студит, – чтобы не унесла нас смерть вечная».
– Может ли память смертная вести к унынию, страху?
– Может. Если она ложная.
Истинная память смертная, в контексте знания о вечной жизни и ожидания всеобщего воскресения из мертвых, совоскресения Христу, – не может вести к унынию. Нет для этого почвы.
Иное дело, если это просто память о конечности жизни без какой-либо надежды, без понимания смысла жизни… Понимать, что вот всё это когда-то прервется… Причем не факт, что прервется в преклонном возрасте, когда ты успел уже полностью реализоваться и пожать плоды своих трудов (ага, мечты, мечты…). Стоит подумать о том, что от «внезапности» никто не застрахован, как такая тоска может навалиться, что ничего делать не захочется, ведь всё бессмысленно!
Кто-то надеется, что плоды его деятельности останутся детям, которые продолжат дело его жизни, но сколько людей потерпели страшное разочарование, когда выяснили, что никому из потомков не интересно принимать эстафету: кто-то из них, может, и с уважением относится к трудам своего славного предка, но их интересы лежат в другой области, а то и вовсе дело всей его жизни им ну вот нисколечко не интересно!.. И что тогда? Сразу же вспоминается евангельский пример человека, которому привалило счастье – огромный урожай, и который не думает о том, что это возможность поделиться с Богом, раздав часть нуждающимся. Нет, все его мысли только о том, как этот урожай разместить, что для этого предпринять. И что он слышит от Бога? Безумный! в сию ночь душу твою возьмут у тебя; кому же достанется то, что ты заготовил? (Лк.12:20). И даже если потомки оказываются благодарными наследниками: и дело продолжают, и накопленное приумножают, но всё это стелется по земле… Вспомним другие слова Господа, очень категоричные слова: …Какая польза человеку, если он приобретет весь мир, а душе своей повредит? или какой выкуп даст человек за душу свою? (Мф.16:26). Душа-то, как остроумно заметил Тертуллиан, по природе христианка. Совесть подсказывает, что жизнь во плоти – естественна, а вот «по плоти» – противоестественна. Это, кстати, тоже слова одного неизвестного автора из «Послания к Диогнету», сказанные о христианах, что они «живут во плоти, но не по плоти», т. е. в теле, но не по страстям, порабощающим душу тленному началу мира сего. И душа, живущая «по плоти», чувствует себя плохо, если внимает голосу совести, которая обличает ее. Впрочем, этот голос вполне поддается глушению. Тут человеку приходят на помощь и инстинкты, и здравый смысл, и вся индустрия развлечений, ну и те психологи, которые видят свою задачу в том, чтобы любой ценой избавить клиента от страданий, сделать клиенту так, чтобы ему было комфортно, хотя бы и ценой вытравливания из него совести, подмены ценностей и разрушения системы нравственных ориентиров.
– Вообще бояться смерти – это нормально или это грех? Мы же знаем, что есть земной путь, а душа бессмертна.
– Бояться смерти естественно для любого биологического существа. Инстинкт самосохранения побуждает нас относиться к смерти как к самому худшему злу, которого следует всеми способами избегать или хотя бы изо всех сил отдалять, оттягивать.
Инстинкт – не зло. Все естественное – добро. Но ко всему естественному после грехопадения наших прародителей примешался грех. Поэтому инстинкт (любой) должен быть под контролем совести, дабы человек не стал им одержим и на этой почве не натворил чего-либо такого, за что стыдно будет всю оставшуюся жизнь.
Страх – не зло. Это проявление инстинкта самосохранения, эмоция, мобилизующая либо на удаление от источника опасности, либо на оказание ему сопротивления. Когда же страх парализует волю человека – это уже его противоестественное, порочное проявление. Если боишься смерти не в смысле одержимости липким, омерзительным чувством страха, идя на поводу у которого рискуешь осквернить всё, что в тебе есть достойного, а в смысле трезвого понимания ее приближения, понимания мобилизующего тебя на энергичное и скрупулезное приведение себя в порядок, дабы смертный час не застал тебя неподготовленным, то, конечно же, «мандражируешь» как при приближении экзамена, но это страх, сочетающий естественное с разумным, духовным. В этом смысле ее бояться не грех, но это и не страх в привычном смысле этого слова. А вот боязнь смерти, которая ввергает в уныние и отчаяние, обессиливая человека или, наоборот, побуждая стремиться урвать от жизни всё, невзирая на вечные ценности – это, конечно, грех. «Всегда ожидай, но не бойся смерти, – наставляет нас прп. Нил Синайский и уточняет: то и другое – истинные черты любомудрия».
Кстати, греховным может быть не только страх смерти, но и его отсутствие. Если человек, приближаясь к смертному порогу, не волнуется, не переживает, не побаивается – он либо святой какого-то запредельно высокого уровня, либо попросту бессовестный, если совесть ничуть не обличает его в неготовности предстать Богу. Разумеется, это переживание – вовсе не тот порочный страх смерти, отвергать который советует прп. Нил.
– Даже в атеистическое время пожилые люди покупали, готовили одеяние для погребения, верующие бабушки покупали венчики, листочки с молитвами, кто-то шил подушечки для погребения. Это является проявлением памяти смертной? Правильное отношение к своим близким – то есть им придется хоронить, а у них уже есть специальная одежда для погребения, даже «похоронные» деньги?
– Да, и в этом тоже проявляется память смертная – в заботе о людях, которым придется организовывать всё, что связано с проводами покойного «в путь всея земли». Это благородно и очень так по-человечески. Но есть, как говорится, нюанс. В прежние времена приготовление всего необходимого для похорон, включая «гробовые» (деньги на все расходы, связанные с похоронами), шло в общем контексте приготовления к смерти, которое в первую очередь заключалось в напутствовании (слово-то какое замечательное: приготовление в путь) Таинствами церковными. Готовящийся к исходу из этой жизни, когда чувствовал, что конец приблизился вплотную, очищался не только физически (омываясь и одеваясь во всё чистое), но, в первую очередь, духовно в Таинствах церковных: исповедуясь, соборуясь и причащаясь.
Когда же вся забота человека о своем уходе из этого «лучшего из миров» сводится к похоронам, к завершению здешнего этапа жизни, не уделяя внимания самому главному – вечной жизни и средствам приготовления к ней, которые для наших предков были наиважнейшими – что-то в этом есть, по меньшей мере, ущербное, чтобы не сказать фарисейское: то же самое очищение внешней стороны сосудов, оставляя нетронутой тухлятину внутри них (см.: Мф. 23:25-26). Понятно, что нынче многие люди просто не в курсе, что к смерти надо духовно готовиться, а для кого-то слова о Боге и вечной жизни – вообще пустой звук. Так их никто же не обвиняет! Но есть то, что есть: из народной духовной традиции изымается главное, сама суть, а оставляется периферийное и выдается за целое, как если бы так и должно было быть. А вот нет! Не должно. И если уж человек хочет соблюсти традицию и позаботиться о своих родных и близких, которым предстоит его провожать, пусть прежде всего позаботится о себе пред Богом, дабы, по возможности, не предстать Ему в непотребном виде.
– Можно ли спросить: есть возраст, когда надо думать о смерти, о памяти смертной? Мы же не знаем, когда придет этот час, есть люди глубоко пожилые, а есть совсем молодые и даже дети, которые уходят и переходят в жизнь вечную.
– Чуть выше мы уже касались темы внезапности. Поэтому нет такого возраста, когда противопоказана память смертная: о том, что мы здесь временные пришельцы, странники, что жизнь – это «мост, который надо перейти, не построив на нем дом», что всё «здешнее» проходит, но именно в этих условиях мы призваны отличать добро не только от явного зла, но и добро от добра: вечное от временного, подлинно истинное от кажущегося таковым. Причем подлинное и вечное может быть сокрыто в чем-то самом по себе преходящем, например, когда человек, на первый взгляд, не руководствуясь, вроде бы, религиозными мотивами, делает выбор в пользу своей совести, требующей от него рискованного, а то и заведомо обреченного поступка или слова, жизненной позиции.
Несомненно, чем человек старше, тем для него приготовление к тому, что придется «идти домой», все более актуально; всё более безумно пренебрежение возможностями познавать истину и Того, кто Сам – путь, истина и жизнь (Ин.14:6). Но чем раньше человек начинает осознанно готовиться к вечной жизни, тем лучше, лишь бы только он с пути не сбивался, ну, или, сбившись, чтобы выкарабкивался поскорее и с наиболее трезвыми выводами, и продолжал следовать за Христом, неся день за днем свой крест (см.: Лк.9:23).
– Как детям об этом говорить, можно ли этим испугать ребенка?
– Испугать, по неосторожности, можно так, что у ребенка начнутся панические атаки, разовьется мнительность и страх смерти (отнюдь не богоугодный) на всю жизнь. Не надо пугать никого, детей – в особенности. Рассказывая им о конечности этого мира, человеческую жизнь так и надо преподносить, как разделенную на два этапа: временный и вечный, ради которого этот временный и нужен. А потому земную жизнь прожить «надо так, чтобы не было мучительно больно за бесцельно прожитые годы, чтобы не жег позор…» и далее по известному тексту, но с поправкой на то, что жизнь – это дар Божий, чего, к сожалению, не понимал несчастный автор этих бессмертных строк.
Жизнь земная даруется нам в перспективе жизни вечной, в которой и заключается цель и смысл нашего прихода в этот мир. На этом и должно строиться воспитание ребенка, которому о смерти надо рассказывать вдумчиво и деликатно в контексте вечной жизни, которой мы чаем вслед за Воскресением мертвых.
Беседовала Александра Грипас
Комментировать