Главная »
Распечатать

Посмертная жизнь души. Беседы современного богослова

AAA

проф. А.И. Осипов

Критика книги

***

Оглавление

 

Виньетка

 

^ Предисловие

У братьев Гонкур сохранилось интересное воспоминание[1]. Привожу его.

«Понедельник, 6 марта 1882 г.

Сегодня снова, как в прежние времена, состоялся наш обед Пяти, на котором уже не было Флобера, но ещё присутствовали Тургенев, Золя, Доде и я.

Душевные горести одних, физические страдания других наводят нас на разговор о смерти – и мы говорим о смерти вплоть до одиннадцати часов, порой уклоняясь в сторону, но неизменно возвращаясь к этой мрачной теме.

Доде говорит, что мысль о смерти преследует его, отравляет ему жизнь; всякий раз, когда он въезжает в новую квартиру, он невольно ищет глазами место, где будет стоять его гроб.

Золя рассказывает, что после того, как скончалась в Медане его мать и лестница оказалась слишком узкой, так что гроб пришлось вытаскивать через окно, всякий раз, как взгляд его падает на это окно, ему приходит на ум вопрос: кто будет вытаскивать его гроб или гроб его жены?

“Да, с того дня мысль о смерти подспудно таится в нашем мозгу, и очень часто – у нас теперь в спальне горит ночник, – очень часто ночью, глядя на жену, я чувствую, что она тоже не спит и думает об этом; но оба мы и вида не подаём, что думаем о смерти… из стыдливости, да, из какого-то чувства стыдливости… О, эта страшная мысль!” И в его глазах появляется ужас. “Бывает, я ночью вскакиваю с постели и стою секунду-другую, охваченный невыразимым страхом”.

“А для меня, – замечает Тургенев, – это самая привычная мысль. Но когда она приходит ко мне, я её отвожу от себя вот так, – и он делает еле заметное отстраняющее движение рукой. – Ибо в известном смысле славянский туман – для нас благо… он укрывает нас от логики мыслей, от необходимости идти до конца в выводах… У нас, когда человека застигает метель, говорят: «Не думайте о холоде, а то замёрзнете!» Ну и вот, благодаря туману, о котором шла речь, славянин в метель не думает о холоде, – а у меня мысль о смерти сразу же тускнеет и исчезает”».

Но не все так мыслят. Очень многие не прячутся внутри себя от неминуемого, а «идут до конца в выводах» и находят ясное решение смысла этой жизни в жизни вечной.

Данная книга и адресована тем, кто думает о неизбежном, о переходе из времени в вечность.

Человечество всегда верило в то, что теперь уже стало научным фактом: душа не умирает вместе с телом, но продолжает жить. Но что именно ожидает человека в посмертии, за порогом этой жизни, и что нужно сделать, чтобы подготовиться к тому вечному бытию? Кто может дать внятный ответ на подобные вопросы?

Вечное бытие… Но что значит – вечное? Даже и время нам толком не понятно, а уж вечность и подавно. Слова Платона о том, что время – это движущийся образ вечности, звучат красиво, но ничего не объясняют. Христианское Откровение сообщает, что вечности не свойствен привычный нам материальный мир и что она – это и не бесконечно текущее время, и не мёртвая точка, а неведомое нам отсутствие времени, о чём сказал ангел Апокалипсиса, говоря о завершении земной человеческой истории: Времени уже не будет (Откр. 10, 6). Там, в ином мире – всё иное!

Это, конечно, трагедия и крушение всех надежд для видящих смысл жизни только в этом преходящем мире, в том, что неминуемо отнимется смертью: в богатстве, удовольствиях, развлечениях… И это изъятие будет тем тяжелее и страшнее, чем больше человек прирастёт к нему. Тогда разрыв с мiром будет проходить по живому, принося человеку тяжелейшие страдания. Возможно ли избежать этой катастрофы?

Православное понимание посмертия основано на Священном Писании и опыте святых отцов. То и другое с полной определённостью говорит, что загробное состояние человека прямо зависит от его стремлений и деяний в земной жизни. И Православие открывает каждому ищущему тот путь и те средства, которые дают ему возможность понять и принять веру в Бога и во Христа – через познание себя, своей несамобытности, своего рабства страстям и страстишкам и постоянной зависимости жизни от всего на свете… Это познание и жизнь по заповедям Евангелия приносят человеку и радость земного бытия, и надежду на жизнь вечную, о которой апостол Павел сказал удивительные слова: Не видел того глаз, не слышало ухо, и не приходило то на сердце человеку, что приготовил Бог любящим Его (1Кор. 2, 9).

^ О тех, кто жив иной жизнью

Не тяготейте к земле.

Всё тленно – только одно

счастье загробное вечно,

неизменяемо, верно.

И это счастье зависит от того,

как проживём мы эту нашу жизнь!

Свт. Феофан Затворник

Кто не наблюдал в Пасху, как вереницы людей тянутся на кладбища, к родным могилам? И хотя этот обычай – в Светлое Христово Воскресение идти на кладбище – утвердился только в советские времена (у православных есть особый день пасхального поминовения усопших – Радоница), знаменательно, что почему-то и люди нецерковные стремятся помянуть своих усопших именно в светлые дни христианского празднования победы над смертью. Им хочется верить, что родные люди не ушли навсегда, что они, хотя и по-другому, но живы, и с ними можно душой побыть вместе.

Это неистребимое внутреннее чувство бессмертия человеческой личности сильнее любого скептицизма. И это действительно так: все они, наши любимые и родные, – живы, но живут иной жизнью, не той, которой живём мы с вами сейчас, но той жизнью, к которой придём и мы в свой срок, да и все рано или поздно придут. Поэтому вопрос о тойжизни, которая является жизнью вечной и которую мы празднуем, отмечая Пасху – Воскресение Христово, – особенно близок нам и, может быть, в большей степени касается не нашего ума, а нашего сердца.

Близко нашему сердцу то глубокое слово, которое звучит в храме, – усопшие. Как же это слово отлично от того, что мы слышим вне церковных стен! Слыша его, так и чувствуешь какое-то особое успокоение, которого достигли они, сбросив с себя тело с его бесчисленными заботами, суетой, огнём неутолимых страстей. Освободились вы, наши милые и дорогие, – усопшие. И, конечно же, мы хотим знать, – а как они, и что за жизнь там?! Мало таких людей, которых бы это не интересовало.

Что происходит с человеком, когда он умирает? Что бывает с душой после её выхода из тела? Мы соблюдаем определённые православные традиции. Принято, например, поминать усопших на третий, девятый, сороковой день. Но о том, что именно происходит в эти периоды с душой, у нас представления самые приблизительные. Слышали мы, что каждый человек проходит по мытарствам. Но что это такое? То ли, о чём пишут популярные брошюры на эту тему, или что-то иное?

И ещё более серьёзный вопрос: кто спасается? И что значит «спасается»? Спасаются ли одни христиане, или только православные? А из православных лишь те, которые жили праведно? А какой мучительный, самой жизнью поставленный вопрос: спасутся ли или погибнут навечно все те, которые по каким-то объективным причинам (например, не было проповедано о Христе или проповедано ложно, или были не так воспитаны и т.п.) не смогли принять христианства? Ведь если погибнут все неверные, иноверные, неправославные, то в таком случае спасётся лишь какая-то ничтожная доля процента человечества, а все прочие миллиарды и миллиарды людей, включая и невинных младенцев, получили жизнь только для того, чтобы пойти в бесконечные муки ада? Неужели Бог не знал об этом?

А вот ещё один вопрос, который возникает, когда мы прикасаемся к теме посмертного состояния души. Что такое геенна и вечные муки? Они действительно вечны – в том смысле, что бесконечны? Как сочетать, с одной стороны, догмат о том, что Бог есть любовь и всеведение, а с другой – настойчивые утверждения о бесконечности мучений?

Вот какие серьёзные вопросы возникают из очень простого, на первый взгляд, факта поминовения усопших. Тема жизни души после смерти глубоко таинственна, сокровенна. Очень немногое открыто человеку о его посмертном бытии. Мы коснёмся здесь лишь некоторых сторон этой темы – тех, которые обозначены в Священном Предании Церкви и глубоко затрагивают душу очень многих людей.

 

^ Ешь, пей, веселись, душа моя?

Многие помнят евангельскую притчу о человеке, у которого удался необычайно богатый урожай. Он и до того, по-видимому, жил неплохо, но на этот раз, по причине особого изобилия урожая, стал думать, что ему делать с таким богатством. И решил богач сломать свои старые житницы, построить новые и после этого зажить ещё лучше. Ешь, мол, пей, веселись, душа моя, всего у тебя полно[2]!

Очень точно сказано! Действительно, о чём только и мечтает человек в течение всей истории? О том, как бы достичь такого научно-технического прогресса, когда можно будет ничего не делать, а только есть, пить и веселиться. Счастье тогда, кажется, будет достигнуто. Но чем завершаются эти вечные мечты богача?

С ним происходит то, о чём он не думал и думать не хотел. Бог произносит суд о нём: Безумный! В сию ночь душу твою возьмут у тебя (Лк. 12, 20). Не просто сказано: «Ты умрёшь» (и это было бы страшно), но – возьмут (по-церковнославянски сильнее: истя́жут) душу твою. И дело даже не в кратком промежутке времени (в эту же ночь), который отделил мечты богача от момента, когда его душу истя́гнули, то есть насильно вырвали из тела – время до этого момента для каждого человека может измеряться по-разному: часами, днями, месяцами, годами. Но в любом случае всё это – миг. Ведь каждый из нас прекрасно осознаёт, что его предшествующая жизнь прошла как сон – неважно, сколько ему сейчас лет: двадцать, пятьдесят, восемьдесят… Время – это какая-то удивительная, странная вещь: кажется, и есть оно – и в то же время нет его. Недаром ещё древние греческие мудрецы говорили, что прошедшего не существует, поскольку оно уже прошло, настоящего нет, так как это неуловимый момент, будущего – поскольку оно ещё не наступило. А что же есть, и что будет за этим «мигом» нашей земной жизни?

Увы, приговор евангельскому богачу – истяжут душу твою – произносится над всеми теми, кто весь смысл своей жизни видит лишь в том, чтобы есть, пить и веселиться.

Но что такое смерть? Этот вопрос неотвратимо приходит к каждому человеку в своё время. И дело здесь не столько в возрасте, сколько в наличии мудрости, которая более всего характеризует человека, независимо от прожитых им лет. Вспоминается написанное молодым Лермонтовым:

Уж не жду от жизни ничего я,

И не жаль мне прошлого ничуть…

Из-за невозможности найти ответ на вопрос о смысле жизни, которая будет отнята окончательно и безвозвратно, нередко возникают трагедии. Сейчас много случаев, когда люди кончают жизнь самоубийством именно из-за возникающего сильного чувства бессмысленности жизни. Причём самоубийства охватывают все возрасты, начиная с самого юного: среди самоубийц есть даже дети десяти-двенадцати лет, а порой и того младше. Это поразительное явление наблюдается сейчас и в России, и за рубежом.

 

^ Понимание смерти у древних народов

В религиозной и философской мысли всех народов всегда звучал вопрос: что же такое смерть?

Если обратиться к дохристианской истории, то увидим много различных вариантов ответа и, соответственно, разные описания посмертья. Но при всём их многообразии нетрудно заметить, что по существу все они говорят о какой-то форме продолжения жизни.

Что же думали о смерти наши далёкие предки? Это очень большой вопрос, поэтому его лишь коснёмся.

Особенно интересны представления религии Древнего Египта. В так называемой «Книге мёртвых» (её название точнее переводится как «О выходе к свету дня»), тексты которой создавались в IIIII тысячелетиях до нашей эры, прежде всего, видим твёрдое убеждение в том, что у человека есть душа, которая после смерти тела будет переживать радость или страдания – как воздаяние за свои дела. В книге находим много предупреждений о том, как в ином мире душа будет взывать к богам, к духам, чтобы не подвергнуться страданиям и не оказаться в состоянии ещё худшем, чем сама смерть. Ибо вот какой страшный приговор объявляет бог Гор нарушителям воли богов: «Грозные мечи покарают ваши тела, ваши души будут истреблены, ваши тени – истоптаны, а ваши головы – изрублены. Не восстанете! Будете ходить на голове! Не подниметесь, ибо попали в свои ямы! Не убежите, не уйдёте! Против вас – огонь зме́я, “Того-Который-Сжигает-Миллионы”!.. Они [богини с ножами] зарежут вас, расправятся с вами! Никогда не увидят вас те, кто живёт на земле!»[3]

Но, согласно той же книге, душа может и спастись, и стать как бы божеством. Более того, поразительная забота о сохранении тела (мумификация) и отдельные поэтические тексты, найденные в пирамидах, дают повод некоторым исследователям предполагать наличие у древних египтян даже веры в будущее воскресение[4].

Нечто подобное видим и в тибетской «Книге мёртвых», которая, правда, имеет значительно более позднее происхождение – она была записана около VIII века н.э. В ней встречаются другие мотивы, специфические для индуистского сознания. Смерть рассматривается здесь как ступень эволюции или инволюции души, выражающаяся в соответствующих формах перевоплощения. И хотя по тибетским представлениям человек может достичь состояния так называемой мокши (освобождения), когда процесс перевоплощений остановится, однако очень немногие достигают этой конечной цели. Учение о перевоплощении содержится почти во всех религиозно-философских индуистских системах мысли.

Много экзотического можно найти в буддистских сказаниях. Так, по одному из них, Будда перевоплощался 215 раз и кем только не был (кроме женщины), прежде чем наконец стать «озарённым». Правда, сама цепь перевоплощений фактически не имеет конца – это бесконечное число смертей и рождений. По крайней мере, таких счастливчиков, как Будда, единицы. Удел же большинства – бесконечная цепь непрекращающихся перевоплощений с целью достижения так называемой нирваны. Но это и не столь важно, главное, что там что-то происходит.

Кстати, несколько слов об идее перевоплощения. Она, как кажется, тоже предлагает своеобразное спасение от окончательной смерти, но это иллюзия, поскольку человеку свойственно откладывать «на завтра» всё то, что трудно и не хочется делать сегодня. Ведь духовно-нравственное совершенствование – это подвиг борьбы с собой. А как известно –

 

Бой с самим собой

Есть самый трудный бой.

Победа из побед –

Победа над собой[5].

Идея же перевоплощения невольно ориентирует подсознание человека на «бой с самим собой» в неопределённом будущем, особенно если сейчас неплохо живётся.

Почти без изменений идею перевоплощений приняла и теософия.

Однако эта идея не имеет под собой никаких серьёзных оснований по следующим причинам.

Во-первых, если бы перевоплощение действительно было законом нашего бытия, то у каждого человека была бы и какая-то память о предыдущих состояниях. В противном случае обессмысливается основной аргумент данной теории о необходимости многократных воплощений личности, чтобы она могла предпринять усилия с целью полного очищения от прежних грехов. Английский философ Джон Локк (XVII в.) справедливо заметил, что если нет памяти о прежнем воплощении, то нет и тождества личности, нет, следовательно, и перевоплощения, а есть простое рождение нового «я».

Во-вторых, нет фактов, подтверждающих эту идею. Редчайшие случаи так называемых «воспоминаний» своих предшествующих воплощений имеют совсем иную природу, они являются естественными следствиями:

или постороннего внушения, в том числе и телепатического характера[6];

или непроизвольного самовнушения, чему особенно легко поддаются люди так называемого медиумического склада (прежде всего дети и женщины);

или определённых психических заболеваний, когда больной может «вспомнить» себя кем угодно;

или прямых демонических воздействий, нередко проявляющихся в очевидном для всех бесновании;

или проявления так называемой генетической памяти, которая при некоторых условиях может воспроизводить в сознании впечатления и переживания предков, воспринимаемых человеком за свои собственные.

Любопытные мысли о душе и её посмертном состоянии встречаем в древнегреческой мифологии и религии. Древние греки (как, впрочем, и многие другие народы, не имевшие прямого Божественного Откровения) представляли себе загробное состояние или как некую призрачность, или как нечто неизмеримо худшее, нежели любая земная жизнь. Так, у Гомера в «Одиссее», например, есть такая неутешительная картина пребывания души в подземном царстве аида. Ахиллес «богоравный» жалуется Одиссею:

О, Одиссей, утешения в смерти мне дать не надейся;

Лучше б хотел я – живой, как подёнщик, работая в поле,

Службой у бедного пахаря хлеб добывать свой насущный,

Нежели здесь над бездушными царствовать, мёртвый[7].

Но вот другая, интересная картина посмертного состояния Геракла –великого героя древнегреческой мифологии. Сам он находится на Олимпе, на пиру у богов, и в то же время его дрожащая тень пребывает в аиде. Одновременно на двух полюсах! Эта совершенно необычная мысль Гомера явилась для священника Павла Флоренского (†1937) одним из истоков его оригинальной эсхатологической[8] концепции.

О чём говорят эти странные фантазии? О том, что древние греки глубоко чувствовали реальность иного мира и неуничтожимость души человеческой, верили, что есть оно, это посмертное состояние. Ведь не случайно считалось, что Зевс даровал бессмертие богине Психее (от греч. ψυχή – «психи́»: душа). И в то же время, не зная, что ожидает человека там, исполнялись страхом перед этим неминуемым неизвестным посмертьем. И, желая как-то понять это, строили всевозможные догадки, создавали, как видим, яркие мифы в попытках осмысления этой тайны. И нужно отдать им должное: некоторые из этих мифов не просто интересны, но и глубоко выражают бессмыслицу этой земной жизни и интуитивную веру в посмертное воздаяние. Достаточно вспомнить древние сказания об Островах блаженных и Елисейских полях для праведников и более поздние мифы, выражающие безнадёжность судьбы осуждённых: муки Тантала, Сизифов камень, бочки Данаид и т.д.

Подобную же картину можно видеть и в других дохристианских религиях. Глубокое чувство бессмертия и прямые факты, подтверждающие его (явления умерших, их точные предсказания, предупреждения и др.), растворены в полном тумане неведения о том мире. И так было на протяжении всей дохристианской истории человечества.

Даже если обратиться к Писанию Ветхого Завета, то и здесь найдём нечто подобное. До книг пророков находим в нём утверждения, что душа человека после смерти засыпает, а то и умирает. То есть весь человек, а не только тело, обращается в прах после смерти! И только пророки, особенно великие, начинают определённо говорить о том, что душа по смерти тела не исчезает, не умирает и даже не засыпает, но испытывает страдания или радость в зависимости от характера нравственной жизни человека; пророки говорят даже о всеобщем воскресении[9]. И это – наибольшее из того, что было открыто дохристианскому человечеству[10].

 

^ Что общее в понимании смерти

Религии всех народов говорят, хотя подчас и очень неопределённо, о какой-то жизни человека после смерти. Мысль о полном уничтожении личности со смертью тела встречается очень редко.

Искания людей всех времён и народов роднит непреодолимая психологическая трудность поверить, что после смерти человек исчезает навсегда. Человек – не животное! Жизнь есть и по смерти! И это не просто предположение, не какая-то наивная вера или смутная интуиция, но прежде всего всечеловеческий опыт переживания огромного количества фактов, убедительно свидетельствующих о том, что жизнь личности продолжается и за порогом земного бытия. Сообщения об этом, часто поразительные, находим всюду, где остались литературные источники. И во всех них красной нитью проходит одна и та же мысль: личность продолжает жить и после смерти. Личность неуничтожима!

Замечателен в этом отношении рассказ К. Икскуля, опубликованный под названием «Невероятное для многих, но истинное происшествие». Рассказ производит большое впечатление своею искренностью и не оставляет сомнений в действительности происходившего. Самое интересное в нём – факт непрерывности сознания при переходе от жизни здесь к жизни там. Икскуль, описывая момент своей клинической смерти, сообщает, что сначала он испытывал тяжесть, какое-то давление, а потом вдруг ощутил полную лёгкость и свободу. Затем, увидев своё тело, начал догадываться, что оно мертво. Но он ни на миг не потерял сознания. «В наших понятиях со словом “смерть” неразлучно связано представление о каком-то уничтожении, прекращении жизни. Как же мог я думать, что умер, когда я ни на одну минуту не терял самосознания, когда я чувствовал себя таким же живым, всё слышащим, видящим, сознающим, способным двигаться, думать, говорить?»[11]

Далее он рассказывает о своём удивлении, когда, оказавшись среди комнаты и увидев группу медиков, заглянул через их плечи – туда, куда глядели все они: «Там на койке лежал я… Я позвал доктора, но атмосфера, в которой я находился, оказывалась совсем непригодной для меня; она не воспринимала и не передавала звуков моего голоса, и я понял свою полную разобщённость со всем окружающим, своё странное одиночество, и панический страх охватил меня… Я всячески пробовал и старался заявить о себе, но попытки эти приводили меня лишь в полное отчаяние. “Неужели же они не видят меня?” – с отчаянием думал я и снова и снова приближался к стоящей над моей койкой группе лиц, но никто из них не оглядывался, не обращал на меня внимания, и я с недоумением осматривал себя, не понимая, как могут они не видеть меня, когда я такой же, как был. Но делал попытку осязать себя, и рука моя снова рассекала лишь воздух»[12].

Свидетельств, подобных этому, множество. Иногда посмертные переживания человека бывали сопряжены с тяжёлыми для него моментами, когда перед его глазами открывалось позорное зрелище дележа его наследства. О самом умершем уже никто не говорил – он становился никому не нужным, всё внимание бывало обращено на его деньги и вещи. И можно себе представить, каков был ужас «любящих» родственников, когда они видели его возвратившимся к жизни. А каково ему теперь было общаться с ними!

Очень интересный случай из своей жизни рассказал мне мой сосед Сергей Алексеевич Журавлев (1913–1997), учитель по профессии, живший в Сергиевом Посаде. Я его хорошо знал как человека порядочного, психически вполне нормального, и поэтому в достоверности его рассказа у меня нет никаких сомнений.

Когда ему было двадцать лет, он тяжело заболел тифом, температура была за сорок и его положили в больницу. И вот однажды в какой-то момент он вдруг почувствовал большую лёгкость… и увидел себя посреди палаты. Было первое мая, он вспомнил о своих друзьях – и тут же оказался около них. Они весело, с водочкой, праздновали на лоне природы, шутили, смеялись, вели острые разговоры, в том числе и на политические темы, но его попытки пообщаться с ними оказались совершенно безуспешными: его никто не замечал и не слышал.

Тогда он вспомнил о знакомой девушке – и так же моментально оказался рядом с ней. Он увидел её сидящей со знакомым молодым человеком, послушал их тёплый разговор, но они на него опять-таки не обратили никакого внимания.

Тут он опомнился: «Я же болен!» – и сразу увидел себя в палате, а у его койки уже стояли две сестры милосердия с носилками и врач, который произнёс: «Он мёртв, и его нужно отнести в мертвецкую» (так называли тогда морг). В тот же момент он почувствовал страшный холод и услышал крик женщин: «Он жив!» Температура у Сергея вскоре нормализовалась. Через день его выписали. Его отец категорически запретил рассказывать кому-либо об этом, так как ранее, когда подобное произошло с другим человеком и тот рассказал обо всём знакомым, его стали считать сумасшедшим.

Но самое интересное было дальше. Сергей, выйдя на работу, напомнил товарищам, как они праздновали первое мая и о чём говорили, чему те крайне удивились и стали допытываться, кто ему об этом рассказал (поскольку разговоры были крамольные). А девушка, когда он сообщил ей о подробностях её общения с другим молодым человеком, вообще пришла в полное замешательство.

Это ли не прямое доказательство существования разумной души – главной составляющей человека?

А вот факт из жизни родного брата игумена Никона (Воробьёва)[13], Владимира Николаевича. Когда ему было лет семь, во время игры в лапту его нечаянно так сильно ударили палкой по голове, что он упал замертво. И он рассказывал, как увидел себя высоко над этим местом, видел растерявшихся мальчишек около своего тела, и как один из них побежал к нему домой, и как с криком и слезами бежала к нему из дома мать, схватила его, стала теребить. А там было такое прекрасное солнце и так хорошо, радостно, что когда он пришёл в себя, то заревел изо всей мочи, но не от боли, как все подумали, а оттого, что вокруг всё было очень уныло и мрачно – как в каком-то подземелье, хотя день был солнечный. Об этом случае рассказывали и все братья Владимира Николаевича.

Подобных фактов неисчислимое множество. Они с полной достоверностью свидетельствуют о наличии души в человеке и о её жизни, продолжающейся по смерти тела. И важно подчеркнуть – не тело, а именно душа является источником мыслей, чувств, переживаний. Ум, сердце (как орган чувств), воля – всё это в душе, а не в теле. Это всегда и утверждала религия.

Анри Бергсон, известный французский философ конца XIX века, говорил, что мозг человека – это всего лишь телефонная станция, которая только передаёт информацию, но не является её источником. Информация в мозг приходит откуда-то, а восприниматься и передаваться им может по-разному. Он может и хорошо работать, и барахлить, и совсем отключаться. Но он только передаточный механизм, а не генератор сознания человека. Сегодня огромнейшее число научно достоверных фактов полностью подтверждает эту мысль Бергсона.

В настоящее время вышло большое число книг, написанных учёными о непрекращающейся жизни личности по смерти тела. Например, книга доктора Моуди «Жизнь после жизни» в Америке произвела сенсацию: два миллиона экземпляров было продано буквально в первые же год-два. Многие восприняли её как откровение.

И хотя подобных фактов всегда было достаточно, о них или просто не сообщали, или не придавали значения, рассматривая как описания галлюцинаций или проявлений психической ненормальности человека. Здесь же врач, специалист, окружённый такими же специалистами, говорит о фактах и только фактах. К тому же он – человек, совсем не заинтересованный в «пропаганде религии».

Можно назвать и ещё некоторые подобные книги, посвящённые этой теме:

Василиадис Н. Таинство смерти. Троице-Сергиева Лавра, 1998.

Васильев А. Таинственные явления человеческой психики. М., 1964.

Джемс В. Многообразие религиозного опыта // Русская мысль. М., 1910.

Дьяченко Г. Из области таинственного. Репр. изд. 1896 г.: М., 1992.

Дьяченко Г. Духовный мир. М., 1900.

Иерофей (Влахос), митр. Жизнь после смерти. М., 2008.

Калиновский П. Переход. М., 1991.

Кураев А. Куда идёт душа. М.: Троицкое слово, 2001.

Лодыженский М.В. Свет Незримый. Пгр., 1915.

Лодыженский М.В. Тёмная сила. Пгр., 1915.

Лука (Войно-Ясенецкий), архиеп. Дух, душа и тело. Брюссель, 1978.

Мориц Роолингз. За порогом смерти. СПб., 1994.

Серафим (Роуз), иером. Душа после смерти. М., 1991.

Но чтобы правильно понимать всё, что связано с явлениями того мира, православному человеку необходимо прежде всего изучать творения святителя Игнатия (Брянчанинова, †1867) – и в первую очередь его следующие статьи: «Слово о чувственном и духовном видении духов», «Слово о смерти» и «Прибавление к слову о смерти». Они в наше религиозно смутное время дают твёрдую святоотеческую основу для правильного понимания и оценки всех явлений духовного мира.

 

^ «Я в аду!..»

Нечто принципиально новое и важное по сравнению с сообщениями Моуди находим в книге Морица Роолингза «За порогом смерти». Это известный врач-кардиолог, профессор университета в Теннесси (США), который много раз возвращал к жизни людей, находившихся в клинической смерти. Интересно, что сам Роолингз был человеком, равнодушным к религии, но после одного случая в 1977 году (с него начинается эта книга) он стал совершенно иначе смотреть на проблему смерти и вечной жизни. В книге приводится большое количество интересных фактов. И то, что описывает этот медик, действительно заставляет всерьёз задуматься.

Роолингз рассказывает, как однажды он начал реанимацию пациента, находившегося в состоянии клинической смерти – с помощью обычного в таких случаях массажа пытался заставить работать его сердце. Такое в его практике случалось постоянно. Но с чем столкнулся он на этот раз, причём столкнулся, как говорит, впервые? Его пациент, как только к нему на несколько мгновений возвращалось сознание, пронзительно кричал: «Я в аду! Не переставайте!» Врач спросил, что его пугает. «Вы не понимаете? Я в аду! Когда Вы перестаёте делать массаж, я оказываюсь в аду! Не давайте мне туда возвращаться!»[14] И так повторялось несколько раз.

Роолингз пишет, что он, будучи человеком физически сильным, так иногда усердно работал, что бывало даже ломал рёбра пациентам. Поэтому те, приходя в себя, обычно умоляли его остановиться. Но однажды врач услышал от очередного пациента нечто совершенно необычное: «Не переставайте!» И он описывает дальше: «Лишь в тот момент, когда я взглянул на его лицо, меня охватила настоящая тревога. Выражение его лица было гораздо хуже, чем в момент смерти. Лицо искажала жуткая гримаса, олицетворявшая ужас, зрачки расширены, и сам он дрожал и обливался потом – словом, всё это не поддавалось описанию»[15].

Далее Роолингз сообщает, что когда этот человек окончательно пришёл в себя, то рассказал ему, какие жуткие страдания испытал он во время смерти. Больной готов был перенести всё что угодно, только бы не вернуться туда. Там был ад! Потом уже, когда кардиолог занялся серьёзным исследованием подобных случаев, стал расспрашивать об этом своих коллег, то оказалось, что таких фактов и в их практике немало. С тех пор он стал вести записи рассказов реанимированных пациентов. Не все открывали себя. Но и рассказов тех, которые были откровенны, было более чем достаточно, чтобы убедиться в продолжающейся жизни личности по смерти тела. Но какой жизни?

В этой книге Роолингз, в отличие от Моуди, сообщает не только о тех, которые переживали там состояния светлой радости, необыкновенного покоя и вдохновения, так что им даже не хотелось уходить оттуда, но и о таких, которые видели там огненные озёра, страшных чудовищ и испытывали тяжелейшие переживания и страдания. И, как сообщает Роолингз, «число случаев знакомства с адом быстро увеличивается»[16]. Он в следующих словах обобщает рассказы реанимированных: «Они утверждают, что смерть – мысль о которой пугает обычного человека – является не прекращением жизни или забытьём, а есть переход из одной формы жизни к другой – иногда приятной и радостной, а иногда мрачной и ужасающей»[17].

Особенно любопытны приводимые им факты, касающиеся спасённых самоубийц. Все они (исключений он не знает) переживали там тяжкие муки. Причём эти муки были связаны как с психическими, душевными переживаниями, так и особенно со зрительными. Это были тяжелейшие страдания. Перед несчастными представали чудовища, от одного вида которых душа содрогалась, и некуда было спрятаться, нельзя было закрыть глаза, нельзя закрыть уши. Выхода из этого ужасного состояния там не было! Когда одну отравившуюся девушку привели в сознание, она умоляла лишь об одном: «Мама, помоги мне! Заставь их отойти от меня… их, тех демонов в аду… Это было так ужасно!»[18]

Роолингз приводит также и другой очень серьёзный факт: большинство его пациентов, рассказавших о пережитых ими духовных муках во время клинической смерти, решительно меняли свою нравственную жизнь. Некоторые же, хотя и молчали, но по их последующей жизни можно было понять, что они испытали что-то ужасное.

 

^ Тело – дом души

Сейчас, ввиду большого количества фактов, накопившихся в медицинской науке (не фантазий сродни народному фольклору, а вполне достоверных фактов), – можно с полной ответственностью утверждать: существование души является бесспорной научной истиной. Человек, вопреки насильственно внедрённому в сознание целых поколений грубому материалистическому представлению о том, что он – лишь тело, только животное с «компьютером» в голове, в действительности является самосознающей и неуничтожимой личностью, носительницей которой прежде всего является некая бессмертная субстанция – душа, имеющая две формы существования. Первая, привычная для нас, – в теле: душа с телом (в отличие от духа) и есть, по определению святых отцов, плоть человека. Другая таинственная форма существования души – по смерти тела. Христианство приоткрывает завесу тайны этого её инобытия.

Для более цельного понимания этой тайны необходимо сначала сказать о теле как доме души. Святоотеческое учение вполне определённо говорит, что человек до грехопадения, до нынешнего его состояния обладал телом духовным, но материальным – или, если хотите, материальным, но духовным! Как это понять? Разве духовное и материальное не разные области бытия? По христианскому учению – нет. Напротив, только тогда материальное тело и приобретает нормальный образ своего существования, когда становится духовным. Увидеть это парадоксальное явление можно на примере Христа Воскресшего.

Помните, как Христос проходил закрытыми дверями, неожиданно появлялся перед учениками, преломлял с ними хлеб и… вдруг исчезал. В то же время Он говорил ученикам: Посмотрите на руки Мои и на ноги Мои; это Я Сам; осяжите Меня и рассмотрите; ибо дух плоти и костей не имеет, как видите у Меня (Лк. 24, 39). И это говорил Он, неожиданно появившийся в комнате, двери которой были заперты из опасения от иудеев (Ин. 20, 19)!

А что пережил не веривший в Воскресение апостол Фома, увидев неожиданно появившегося Иисуса Христа и услышав от Него: Подай перст свой сюда и посмотри руки Мои; подай руку твою и вложи в ребра Мои; и не будь неверующим, но верующим. Ответ Фомы: Господь мой и Бог мой! (Ин. 20, 27–28), то есть: это – Ты Сам!

В Риме и сейчас показывают палец апостола Фомы, которым он коснулся нетленного ребра Христова. Правда, извините меня, я в это не очень верю. Но дело не в том, прикоснулся ли Фома к ребру Христову и этим ли пальцем – важно другое: Фома прикоснулся к реальности, выходящей за границы нашего привычного человеческого опыта, и удостоверился в ней вопреки протесту своего так называемого здравого смысла. Да и как было не протестовать: разве возможно такое, чтобы реальные плоть и кровь могли свободно, беспрепятственно проходить через такие же реальные материальные объекты?!

Можно строить разные гипотезы для объяснения этого явления. Однако все они будут гаданиями на кофейной гуще, ибо теперь мы видим как бы сквозь тусклое стекло, гадательно (1Кор. 13, 12). Но, если хотите, вот одно из таких гаданий. В настоящее время в связи с более глубоким научным пониманием пространства и времени можно предполагать, что тело, остающееся материальным, но ставшее духовным, пребывает вне нашего трёхмерного пространства, в иных «пространствах», находящихся «внутри» нашего. В них это новое тело не нуждается для своей жизни ни в каких материальных посредствах. И через эти «пространства» духовное тело может беспрепятственно входить в любую точку нашего земного пространства-времени, приобретая все обычные для него свойства. Но это не более, чем гадания сквозь тусклое стекло. Несомненно другое: что все мы скорее, чем предполагаем, окажемся там и всё это познаем тогда лицом к лицу (1Кор. 13, 12). Поэтому не будем торопиться и подождём немного.

Относительно же того, что тело действительно может быть духовным, прямо пишет апостол Павел: Так и при воскресении мертвых: сеется в тлении, восстает в нетлении… сеется тело душевное, восстает тело духовное. Есть тело душевное, есть тело и духовное… Ибо тленному сему надлежит облечься в нетление, и смертному сему облечься в бессмертие (1Кор. 15, 42.44.53). Апостол пишет о будущем состоянии тела, таковым оно было и до грехопадения.

Также и святые отцы учат, что по всеобщем воскресении все будут иметь такое же духовное тело, какое имел первозданный человек, которое обладало необычными, чудесными для настоящего нашего состояния свойствами: не знало ни болезней, ни страданий, ни смерти; не нуждалось в одежде, защите от каких-либо внешних воздействий; не испытывало голода, жажды, плотских вожделений и, как видим на воскресшем Спасителе, не зависело от времени и пространства. И как нельзя причинить боль воздуху, ударив по нему палкой, таким же неуязвимым, бесстрастным, неподверженным каким-либо страданиям – духовным – будет и тело человеческое.

Святитель Афанасий Великий (†373) такими словами охарактеризовал душевно-телесные свойства первозданного человека: «Ибо до преступления Адамова не было ни печали, ни боязни, ни утомления, ни голода, ни смерти»[19].

Святой Ефрем Сирин (IV в.) писал о духовном состоянии плоти в веке будущем: «Туда и сюда носятся пред праведниками ветры в раю; один навевает им пищу, другой изливает питие… Духовно питают там ветры живущих духовно. Для духовных существ и пища духовна»[20]. «Райское благоухание насыщает без хлеба; дыхание жизни служит питием. Тела, заключающие в себе кровь и влагу, достигают там чистоты, одинаковой с самою душою… Там плоти возвышаются до степени душ, душа возносится на степень духа»[21].

Преподобный Антоний Великий (IV в.), говоря о тех изменениях, которые происходят уже здесь, на земле, с телом святого человека, писал: «Таким образом, тело всё навыкает всякому добру и, подчиняясь власти Святого Духа, так изменяется, что наконец становится в некоторой мере причастным тех свойств духовного тела, какие имеет оно получить в воскресение праведных»[22].

То же самое говорит и святитель Кирилл Иерусалимский (IV в.): «Восстанет это тело… но не останется таким же, а пребудет вечным. Не будет оно иметь нужды ни в подобных снедях для поддержания жизни, ни в лестницах для восхождения, потому что соделается духовным, чем-то чудным, таким, что и выразить сего, как до́лжно, мы не в состоянии»[23].

Но как же воскресший Христос ел пред ними (Лк. 24, 43)? Святитель Иоанн Златоуст (†407) отвечает на этот вопрос: «Итак, по воскресении Христос ел и пил не в силу необходимости – тогда тело Его уже не нуждалось в этом, – а для удостоверения в воскресении»[24].

То же самое о духовном состоянии плоти говорит и преподобный Макарий Египетский (IV в.):

«ВОПРОС. Нагими ли предстают перед Бо­жеством воскресающие тела Адама или имеют на себе одежду, и иной ли питаются пищей? Понадобится ли ещё такое воскресшим после земного разрешения и вернувшимся к прежнему составу или нет?

ОТВЕТ. Вопрос кажется мне неуместным и необдуманным. Не ясно ли, что есть нечто иное помимо зримого, что и будет даровано? Бог, уже теперь одевающий душу славой и наполняющий её Своим огнём, в ту долгожданную пору и тело тоже оденет и сообразным славному телу Своему представит (Флп. 3, 21), дав тогда, наконец, упокоение пищей и одеяниями небесными и делание нетленное ангельское»[25].

Таково тело человека в жизни будущего века.

 

^ Последствия греха прародителей

Грехопадение первых людей, соблазнившихся мыслью стать как боги (Быт. 3, 5), привело к серьёзным изменениям природы человека. Они именуются грехом (Ин. 1, 29), иными словами – первородным повреждением (святитель Василий Великий), наследственной порчей (преподобный Макарий Египетский); в богословии – первородным грехом. Это повреждение имеет две различные стороны: одна касается духа человека, другая – его плоти[26].

Первородное повреждение духа выразилось в том, что его богоподобные свойства приобрели болезненный, ненормальный характер – греховный. Проявляется он в том, что в человеке добро перемешивается со злом. Так, бескорыстная, сердечная любовь смешивается с эгоизмом и похотью, гнев на зло – с гневом на человека; власть духа, ума подменяется господством плоти и т.д. Эта ненормальность духа усиливается или ослабляется в зависимости от того, насколько человек следует голосу совести, нравственному закону. Православие предлагает науку о правильной жизни – аскетику, которая изучает законы духовной жизни, описывает методы борьбы со страстями, указывает путь достижения святости.

Первородное повреждение плоти человека проявилось в том, что она была облечена в одежды кожаные (Быт. 3, 21), стала, по выражению Отцов, дебелой. Что это такое, объясняет, например, преподобный Максим Исповедник (VII в.), когда пишет, что Господь взял на Себя осуждение за последствия добровольного греха прародителей. Эти последствия – страстность, тленность и смертность – после грехопадения стали неотъемлемыми свойствами человеческой природы, с ними рождаются все люди[27]. Преподобный Иоанн Дамаскин (VIII в.) пишет о том, что «естественные и беспорочные страсти» не находятся в нашей власти, «они вошли в человеческую жизнь вследствие осуждения, происшедшего из-за преступления» первых людей – таковы, по слову святого, голод, жажда, утомление, скорбь, слёзы, болезни, старение, страх смерти, предсмертные страдания «и подобное, что по природе присуще всем людям»[28].

Эти естественные и беспорочные страсти, то есть негреховные, «неукоризненные» (прп. Максим Исповедник) по учению Отцов являются той зыбкой почвой, на которой человек легко соскальзывает к греху. Их необходимо отличать от страстей греховных, возникающих в человеке в результате нарушения им голоса совести и заповедей Господних.

Святитель Григорий Нисский (†394) так объясняет развитие греховных страстей в человеке: «Раб удовольствий необходимые потребности делает путями страстей: вместо пищи ищет наслаждений чрева; одежде предпочитает украшения; полезному устройству жилищ – их многоценность; вместо чадорождения обращает взор к беззаконным и запрещённым удовольствиям. Потому-то широкими вратами вошли в человеческую жизнь и любостяжание, и изнеженность, и гордость, и суетность, и разного рода распутство»[29].

Что понимается под страстностью, возникшей в плоти первого человека после грехопадения? Если первозданная плоть была неуязвима для любых воздействий на тело и каких-либо душевных страданий, то, став дебелой, оказалась доступной всем им.

Что такое тленность? Как пишет митрополит Иерофей (Влахос): «Тление – это болезни, немощи и бедствия человеческой жизни… В действительности вся жизнь человека – это цепочка последовательных смертей, это одна долгая смерть»[30]. Тленность – это свойство человека, общее с животным миром. Как животные рождаются, живут, чувствуют, страдают, радуются, стареют и умирают не только телом, но и своей животной душой, так и с человеком в силу его единства с животно-растительным миром происходит то же. Святитель Григорий Нисский писал: «Всякого вида души соприсутствуют в этом словесном животном – человеке»[31].

Смертность. В этой общности человека с низшими творениями проявляется и смертность его плоти – но не личности, не духа, который у человека бессмертен.

Таковы болезни, которые возникли в человеческой природе вследствие грехопадения прародителей и передаются всем людям без исключения. Они означают, как видим, единую для всех повреждённость человеческой природы. И хотя в православном богословии эта повреждённость называется «первородным грехом», однако она не означает какой-либо виновности потомков Адама за его личный грех, как это утверждается католическим вероучением. По поводу этой так называемой виновности прекрасно говорит святитель Кирилл Александрийский (V в.): «Адам был побеждён и, презрев Божественное повеление, был осуждён на тление и смерть. Но какое отношение к нам имеют эти его преступления? Множество людей стало греховными не потому, что они разделяли вину Адама, – их ведь тогда ещё не было – а потому, что они были причастны к его природе»[32].

Кроме первородного повреждения в каждом человеке присутствует и родовая повреждённость. Это наследственно передаваемая из поколения в поколение какая-либо греховная страсть, которой и бывают преимущественно заражены тот или иной род, племя, народ. Родители и предки наделяют своих потомков болезнями не только телесными и психическими, но и духовными (например, ярко выраженной гордостью, завистью, гневливостью, алчностью и т.д.). Но за эти потомственные болезни человек не отвечает перед Богом, однако за отношение к ним – борется ли он с ними или, напротив, развивает их – нравственно ответственен.

Таким образом, совсем разные явления часто называются одним и тем же словом «грех». Но первородное и родовые последствия именуются грехом в переносном смысле. И единственное, за что отвечает сам человек, – это грех личный. Этот грех в конечном счёте определяет посмертное состояние души человека.

 

^ Что происходит с душой по смерти тела

Соприкосновение человека с иным миром нередко происходит в связи со смертью близких людей, но особенно часто перед собственной смертью, когда душа приходит в страх или полное недоумение перед открывающейся ей совершенно иной действительностью. Об этом свидетельствуют бесчисленные факты. Приведу достоверно известные мне случаи.

Мой родной дядя учился в Туле. Получив телеграмму о смерти матери (1931 г.), которая жила в деревне, он срочно отправился домой. Уже глубокой ночью приехал в город Плавск, который находится в пятнадцати километрах от родной деревни. Никакого транспорта нет, идти страшно. Но пошёл. И вот, выйдя из города, он вдруг с изумлением отчётливо увидел впереди себя идущую мать. Бросился догонять её, но безуспешно. Как только он начинал идти быстрее, она точно так же ускоряла свой шаг. И это продолжалось, пока он не дошёл до самой деревни, где видение неожиданно исчезло. Здесь только он понял, что это было видение. Её душа видимым образом охраняла юнца (ему было 17 лет), избавляя от ночного страха.

Другой мой дядя, умирая (1953 г.) в полном ясном сознании на глазах у всех нас родных, вдруг заявил: «Вот пришли двое, вы мне не поможете». И тихо скончался. Кто были эти двое?

Приведу ещё один не менее яркий факт. Моя сестра читает вечернюю молитву (2001 г.), и вдруг перед ней, немного левее икон, на какое-то мгновение появляется племянник и особенно ярко – его лицо. От неожиданности она вскрикнула: «Ой, Володя!» – и прибежала рассказать нам. На другой день пришло сообщение, что вчера вечером в это время Володя скончался. Подобных случаев, поразительных, никакими естественными причинами не объяснимых, бесчисленное множество. Уверен, что почти каждый или слышал, или сам соприкасался с чем-то подобным.

Устойчивая церковная традиция утверждает, что после кончины человека его душа первые три дня (хотя наше время и не соотносимо с той вечностью, в которую вступает душа усопшего) пребывает в условиях «земного притяжения». Оказавшись там, в вечности, она не сразу отрывается от попытки привычного общения с родными и близкими людьми и часто ищет у них помощи.

Поэтому в Постановлениях Апостольских (IV в.) находим прямые указания на третий, девятый и сороковой дни – как особые для молитвы за новопреставленных. (Впоследствии в Церкви стали совершаться вселенские панихиды, на которых она поминает всех усопших, в том числе и не получивших по разным причинам церковного погребения).

Интересное объяснение этих дней поминовения находим у преподобного Макария Александрийского (IV в.) Он спросил явившегося ангела: «Когда Отцами предано совершать в церкви приношение Богу за усопшего в третий, девятый и сороковой день, то какая из того происходит польза душе преставившегося?»

Ангел отвечал: «Бог не попустил ничему быть в Церкви Своей неблагопотребному и неполезному; но устроил в Церкви Своей небесные и земные таинства и повелел их совершать.

Когда в третий день бывает в церкви приношение, то душа умершего получает от стерегущего её ангела облегчение в скорби, каковую чувствует от разлучения с телом; получает потому, что славословие и приношение в церкви Божией за неё совершено, от чего в ней рождается благая надежда. Ибо в продолжении двух дней позволяется душе, вместе с находящимися при ней ангелами, ходить по земле, где хочет. Посему душа, любящая тело, скитается иногда около дома, в котором разлучилась с телом, иногда около гроба, в котором положено тело; и таким образом проводит два дня, как птица, ища гнезда себе. А добродетельная душа ходит по тем местам, в которых имела обыкновение творить правду. В третий же день Тот, Кто воскрес из мёртвых, повелевает, в подражание Его Воскресению, вознестись всякой христианской душе на небеса для поклонения Богу всяческих. Итак, благое Церковь имеет обыкновение совершать в третий день приношение и молитву за душу.

После поклонения Богу повелевается от Него показать душе различные и приятные обители святых и красоту рая. Всё это рассматривает душа шесть дней, удивляясь и прославляя Создателя всего – Бога. Созерцая же всё это, она изменяется и забывает скорбь, которую имела, будучи в теле. Но если она виновата в грехах, то при виде наслаждений святых начинает скорбеть и укорять себя, говоря: “Увы мне! Сколько я осуетилась в том мире! Увлекшись удовлетворением похотей, я провела большую часть жизни в беспечности и не послужила Богу как до́лжно, дабы можно было и мне удостоиться этой благодати и славы. Увы мне, бедной!..”

По рассмотрении же в продолжении шести дней всей радости праведных она опять возносится ангелами на поклонение Богу. Итак, хорошо делает Церковь, совершая в девятый день службы и приношения за усопшего.

После вторичного поклонения Владыка всех повелевает отвести душу в ад и показать ей находящиеся там места мучений, разные отделения ада и разнообразные мучения нечестивых, находясь в которых души грешников непрестанно рыдают и скрежещут зубами. По этим различным местам мук душа носится тридцать дней, трепеща, чтобы и самой не быть осуждённой на заключение в них. В сороковой день опять она возносится на поклонение Богу; и тогда уже Судия определяет приличное ей по её делам место».

 

^ «Земные вещи принимай здесь за самое слабое изображение небесных»

Что же происходит с душой после трёх дней? То, о чём вне христианства мы не находим фактически ничего здравого и достоверного, кроме фантазий. Православие же приоткрывает человеку тот мир с чрезвычайно важной для этой жизни стороны. Речь идёт прежде всего о так называемых мытарствах.

Митрополит Московский Макарий (†1882), говоря о состоянии души после смерти, писал: «Следует заметить, что как вообще в изображении предметов мира духовного для нас, облечённых плотью, неизбежны черты более или менее чувственные, человекообразные, – так, в частности, неизбежно допущены они и в подробном учении о мытарствах, которые проходит человеческая душа при разлучении с телом. А потому надобно твёрдо помнить наставление, какое сделал ангел преподобному Макарию Александрийскому, едва только начинал речь о мытарствах: “Земные вещи принимай здесь за самое слабое изображение небесных”. Надобно представлять мытарства не в смысле грубом, чувственном, а сколько для нас возможно в смысле духовном, и не привязываться к частностям, которые у разных писателей и в разных сказаниях самой Церкви, при единстве основной мысли о мытарствах, представляются различными»[33]. Приведённые слова ангела очень важны для правильного отношения к сообщениям о том мире и рассказам о мытарствах. Ибо тот мир совсем иной.

Очень показательна была кончина епископа Смоленского и Дорогобужского Сергия (Смирнова, †1957) – старенького, милого, приятного человека. Он всё время озирался вокруг себя и повторял: «Всё не то, всё не так». Его удивление можно понять. Хотя мы и верим, что там всё должно быть не так, тем не менее невольно продолжаем представлять себе ту жизнь по образу и подобию нашей. Поэтому и ад, и рай – по Данте или Мильтону, и мытарства опять-таки в соответствии с теми картиночками, которые с любопытством разглядываем в разных брошюрах. Хотим ли мы этого или нет, но никак не можем отрешиться от примитивных земных представлений: «Ну а как ещё можно?..»

Один из подходов к пониманию реальностей иного мира мы можем найти в современной науке, которая описывает для широкой публики, например, мир атома с помощью аналогий, взятых из нашего повседневного опыта. Так, физики, исследующие элементарные частицы, утверждают, что в макромире – нашем мире – нет понятий, способных адекватно выразить реальности микромира. Поэтому, чтобы как-то представить их, физики вынуждены употреблять слова и придумывать образы, исходя из повседневного опыта. Правда, картина подчас вырисовывается фантастическая, но иначе невозможно.

Вот как, например, описывает поведение электрона создатель первой атомной бомбы Роберт Оппенгеймер (†1967): «Если мы спросим, постоянно ли нахождение электрона, нужно сказать “нет”; если мы спросим, изменяется ли местонахождение электрона с течением времени, нужно сказать “нет”; если мы спросим, неподвижен ли электрон, нужно сказать “нет”; если мы спросим, движется ли он, нужно сказать “нет”»[34]. Не абсурдно ли это звучит с точки зрения нашего здравого смысла? Но тем не менее это сама реальность.

Или взять понятие «волночастица». Оно выглядит не менее абсурдно, поскольку каждому ясно, что волна не может быть частицей, а частица –волной. Но с помощью этого парадоксального понятия, не вмещающегося в рамки нашего обычного опыта, учёные пытаются выразить двойственный характер природы материи на уровне элементарных частиц атома, которые в зависимости от конкретной ситуации проявляются то как частица, то как волна.

А что происходит с пониманием времени? Опять эти маги-физики утверждают не больше и не меньше, как то, что оно меняется в зависимости от скорости движущегося объекта. Если бы какой-нибудь астронавт год летал на космическом корабле со скоростью, близкой к скорости света, то, вернувшись на землю, мало что узнал бы на ней, поскольку здесь прошло бы уже сто лет!

Таких парадоксов современная наука предлагает множество. Чем они для нас полезны? Тем, что показывают, что если так ограничены возможности человека в познании и выражении на «человеческом языке» реальностей даже этого мира, то очевидно, что ещё более ограничены эти возможности в понимании мира того. Поэтому все сообщения о нём носят условный, знаковый характер. Библия наполнена так называемыми антропоморфизмами, когда Бог изображается подобным человеку. И, к сожалению, мы очень часто склонны принимать образы и аналогии в описаниях того мира за саму действительность, в результате чего создаются совершенно искажённые представления не только о рае, аде, мытарствах, но и о духовной жизни, о спасении, о Самом Боге. Эти искажения легко могут ввести христианина в заблуждение, увести в язычество. А христианин-язычник – что может быть хуже?

Святой Иоанн Кассиан Римлянин (V в.) рассуждал по этому поводу: «Если эти и подобные места Писания понимать бук­вально, в грубом чувственном значении, то выйдет, что Бог спит и пробуждается, сидит и ходит, обращается к кому и отвращается от него, приближается и удаляется, и члены телесные имеет – главу, очи, руки, ноги и подобное. Как этого всего без крайнего святотатства нельзя буквально разуметь о Том, Кто, по свидетельству Писания же, невидим, неописуем, вездесущ, – так без богохульства нельзя при­писывать Ему и возмущение гневом и яростью»[35].

Поэтому, пытаясь осмыслить тот мир, посмертное состояние души, её мытарства, очень важно иметь в виду, что там всё совсем другое, там всё не так, как здесь.

Иеромонах Серафим (Роуз, †1982) писал: «Всем, кроме детей, ясно, что понятие “мытарства” нельзя брать в буквальном смысле; это метафора, которую восточные отцы сочли подходящей для описания реальности, с которой душа сталкивается после смерти. Но сами рассказы – это не “аллегории” и не “басни”, а правдивые рассказы о личном опыте, изложенные на наиболее удобном рассказчику языке. Если же некоторым описания мытарств кажутся слишком “наглядными”, то это, возможно, потому, что они не знают истинной природы невидимой брани, которая идёт в этой жизни. И сейчас нас непрерывно осаждают бесовские искусители и обвинители, но наши духовные глаза закрыты, и мы видим только результаты их деятельности – грехи, в которые мы впадаем, страсти, которые разрастаются в нас. После же смерти глаза души открываются для видения духовной реальности и (обычно впервые) видят те существа, которые преследовали нас в течение нашей жизни. В православных рассказах о мытарствах нет ни язычества, ни оккультизма, ни “восточной астрологии”, ни “чистилища”»[36].

Когда ангел говорил преподобному Макарию о вещах небесных и земных, то, прежде всего, речь шла о мытарствах. И понятно, почему ангел предупреждал его: при всей простоте их земного представления в действительности они имеют совсем иной – глубокий духовный, небесный смысл, понятия о котором нет, кроме Православия, ни в одном из религиозных учений, включая и инославные[37].

Так, например, католицизм своим догматом о чистилище глубоко исказил картину посмертного состояния человека. Чистилище – это место страданий для тех, кто, даже покаявшись, не принёс «должного удовлетворения правосудию Божию» за свои грехи. И поскольку покаявшийся не может быть в аду, а не принёсший удовлетворения не может быть в раю, то католические богословы придумали это третье состояние, неведомое Церкви, но ставшее догматом в католицизме.

Православие же говорит о двух посмертных состояниях: или блаженстве, или страданиях, сила переживания которых обуславливается степенью совершённого добра, или, напротив, увечий, нанесённых себе человеком грехами в земной жизни. Поэтому молитвы Церкви являются для усопшего не уплатой долгов за него, как учит католицизм, а лекарствами от его болезней-страстей. И в зависимости от тяжести совершённых грехов и степени повреждения ими души процесс исцеления имеет разную длительность и соединён с различной степенью страданий.

 

^ Посмертный экзамен на добро

Церковное предание гласит, что душа по смерти тела сначала проходит райские обители, а затем в большинстве, по-видимому, случаев и мытарства. Те и другие для души являются своего рода экзаменами. И как любые экзамены, они, естественно, могут быть сданы различно.

«При разлучении души нашей с телом, – говорит святитель Кирилл Александрийский, – предстанут пред нами с одной стороны воинство и силы Небесные, с другой – власти тьмы, злые миродержатели, воздушные мытареначальники, истязатели и обличители наших дел. Узрев их, душа возмутится, содрогнётся, вострепещет и в смятении и в ужасе будет искать себе защиты у ангелов Божиих, но и будучи принята святыми ангелами и под кровом их протекши воздушное пространство и вознесшись на высоту, она встретит различные мытарства (как бы некоторые заставы или таможни, на которых взыскиваются пошлины), которые будут преграждать ей путь в Царствие, будут останавливать и удерживать её стремление к нему»[38].

Как понимать эти земные вещи?

Принято считать, что душа испытывается на мытарствах только на предмет своей греховности. Однако испытания происходят и перед лицом святости Божией. В обоих случаях душа «сдаёт экзамены», хотя и разные. В чём они заключаются? В выявлении того, к чему душа стремилась, в чём видела смысл своей жизни, какими целями, желаниями, чувствами жила, находясь в теле.

В период с третьего по девятый день душа, образно говоря, проходит перед лицом всех добродетелей (по апостолу Павлу, это: любовь, радость, мир, долготерпение, благость, милосердие, кротость, воздержание и т.д. – Гал. 5, 22), и таким образом испытывается степень её добродетельности. Например, оказывается перед лицом милосердия. Воспримет ли она его как ту духовную ценность, к которой стремилась, хотя и не смогла в полноте осуществить её в условиях земной жизни, или, напротив, приобретённая жестокость оттолкнёт душу от этой добродетели как от чего-то чуждого и неприемлемого? Соединится ли она с духом милосердия или отвергнет его? Так в течение шести земных дней происходит испытание души на предмет её отзывчивости на добро, на любовь, на правду… В результате этого «экзамена» она уже без розовых очков увидит всё своё действительное добро, а не мнимое, увидит подлинное лицо своих добродетелей и добрых дел.

Это будет иметь огромное значение для её последующего самоопределения. И несомненно, что душа, стремившаяся в своей жизни к истине, правде, любви и увидевшая здесь всю их божественную красоту, конечно же, устремится к ним всеми своими силами, и Господь не отринет её. Тогда для такой души уже излишни будут мытарства, как об этом сказал Сам Христос: Истинно, истинно говорю вам: слушающий слово Мое и верующий в Пославшего Меня имеет жизнь вечную, и на суд не приходит, но перешел от смерти в жизнь (Ин. 5, 24). Это подтверждает и жизнь святых, которые по смерти прямо восходили в обители небесные. Отсюда становится понятным, почему души усопших вначалепознают рай, а не ад. Ибо зачем душе, показавшей произволение к Богу и способной принять Царство Божие, переживать соприкосновение с демонами?

Самый замечательный пример такого спасения – благоразумный разбойник. И сказал ему Иисус: истинно говорю тебе, ныне же будешь со Мною в раю (Лк. 23, 43). Он, как видим, – первый, вошедший в рай без искушения мытарствами, хотя по всем земным меркам справедливости должен был подвергнуться им во всей силе. Этот факт говорит о великом значении Жертвы Христовой, освобождающей от демонских мучений каждого искренне смирившегося и кающегося. Поэтому можно верить, что христиане, живущие по евангельской совести, уже в девятый день наследуют жизнь вечную, избегнув всех мытарств.

 

^ И экзамен на зло

Мытарства – это не наказание Божье за грехи, а последнее лекарство для тех, кто не только отдавался страстям, но и оправдывался в них, не каялся и «достиг» высокого мнения о себе, своих достоинствах, своих заслугах перед Богом и людьми. Мытарства открывают душе её дно. Без этого познания себя невозможно обращение к Христу, принятие Его – то есть невозможно спасение. Как писал святитель Игнатий (Брянчанинов): «Не сознающий своей греховности, своего падения, своей погибели не может принять Христа, не может уверовать во Христа, не может быть христианином. К чему Христос для того, кто сам и разумен, и добродетелен, кто удовлетворён собою, кто признаёт себя достойным всех наград земных и небесных?»[39]

Для души, не выдержавшей «экзамена» на добро, наступают иные, уже тридцатидневные испытания. Начинается прохождение мытарств. О них в житийной литературе говорится значительно больше, чем о созерцании красоты Царства святых. Причина этого, видимо, в том, что число людей, порабощённых страстям, не сознающих своей греховности, признающих себя достойными всех наград земных и небесных, неизмеримо больше, нежели познавших свою греховность, своё падение и смирившихся. Потому экзамен этот и продолжительнее и сопряжён с мучительными переживаниями души. Но в результате здесь открывается душе вся сила зла каждой её страсти.

Все знают, что такое огонь страсти – человек вдруг подчиняется жуткому гневу, похоти, страху, отчаянию! И тогда всё долой: вера, разум, совесть, собственное благополучие. Подобное, только в неизмеримо большей степени, происходит и по смерти. На мытарстве, то есть на испытании той страстью (или страстями), которой человек жил, в которой видел весь смысл своей жизни, – со всей силой вспыхивает её действие в душе. И тот, кто не боролся с ней, служил ей, тот не устоит перед обманом этого демонского искушения. Происходит срыв на этом мытарстве и падение души в бессмысленный и ничем не утолимый огонь горения этой страстью. Ибо если в земных условиях она иногда могла ещё получать себе пищу и успокоение, то там для неё открываются действительно муки Тантала[40].

Мытарств обычно называют двадцать, и начинаются они с самого, казалось бы, невинного греха – празднословия, которому мы обычно не придаём никакого значения. Апостол же Иаков говорит прямо противоположное: Язык – неудержимое зло; он исполнен смертоносного яда (Иак. 3, 8). Святые отцы и даже языческие мудрецы называют праздность и её естественное и обычное проявление – празднословие – матерью всех пороков.

Двадцать мытарств охватывают все категории страстей, каждая из которых включает в себя целое гнездо родственных грехов. Например, воровство. Оно имеет много видов: и прямое, как воровство из чужого кармана, и бухгалтерские приписки, и нецелевое, в своих интересах, использование бюджетных средств, и взятки, и тому подобное. То же самое и в отношении всех прочих мытарств.

Так душа проходит двадцать экзаменов на грехи.

В житии преподобного Василия Нового[41] блаженная Феодо́ра рассказывает о них в следующем порядке:

 

  1. Празднословие и сквернословие
  2. Ложь
  3. Осуждение и клевета
  4. Объедение и пьянство
  5. Леность
  6. Воровство
  7. Сребролюбие и скупость
  8. Лихоимство (взяточничество)
  9. Неправда и тщеславие
  10. Зависть
  11. Гордость
  12. Гнев
  13. Злопамятство
  14. Разбойничество (драки, избиения, убийство)
  15. Колдовство (магия, оккультизм, спиритизм, гадания)
  16. Блуд
  17. Прелюбодеяние
  18. Содомство
  19. Идолослужение и ересь
  20. Немилосердие и жестокосердие.

Все эти мытарства описаны в очень ярких, земных образах. Феодора видела там и чудовищ, и огненные озёра, и страшные лица, слышала ужасные крики, наблюдала мучения, которым подвергаются грешные души. Читая этот рассказ, невольно вспоминаешь мудрые слова ангела: «Земные вещи принимай здесь за самое слабое изображение небесных». Но всё это – лишь слабое подобие тех вполне духовных (и в этом смысле «небесных») состояний, которые переживает душа, не способная отвергнуть страсти. Поэтому Валаамский старец схиигумен Иоанн (Алексеев) писал: «Хоть и приняла Православная наша Церковь повествование о мытарствах Феодоры, но это видение частное, человечес­кое, а не Святое Писание. Больше углуб­ляйся в святое Евангелие и Апостольские послания; вот в них, то есть в Святом Писании, каждое слово боговдохновенно»[42].

На основании повествования блаженной Феодоры созданы целые иконографические циклы. Возможно, многим попадались книжечки с картинками, изображающими различные истязания на мытарствах. Чего там только ни увидишь – каким мучениям, каким пыткам подвергают бесы грешников! Фантазия у художников сильная, яркая, и картинки эти впечатляют. Но там всё не так.

Почему же так показано? Причина всё та же: нет возможности передать человеку характер тех страданий, которые ожидают душу, попиравшую совесть и правду. Как, например, объяснить, какое зло человеку от того же самого празднословия? И вот вам картинка: человек, подвешенный за язык.

Конечно, это очень примитивно, но наглядно и понятно даже детям. И, по слову святителя Иоанна Златоуста, «говорится так для того, чтобы приблизить предмет к разумению людей более грубых»[43]. Именно на это и были ориентированы картинки мытарств.

 

^ С Духом Божиим или с демонами-мучителями

Если обратимся к описанию мытарств, то найдём там множество духов зла в разных обличиях, искушающих душу человека и часто низвергающих её на мучения. Блаженная Феодора даже описывает вид некоторых из них, хотя понятно, что это лишь слабые подобия их подлинного существа. Это один из вопросов, касающихся посмертных страданий. Вот как отвечает на него святитель Феофан Затворник (†1894) в толковании на стих псалма: Да будет сердце мое непорочно в уставах Твоих, чтобы я не посрамился (Пс. 118, 80).

Объясняя слова чтобы я не посрамился, он пишет: «Момент непосрамления есть время смерти и прохождения мытарств. Как ни дикою кажется умникам мысль о мытарствах, но прохождения ими не ми­новать. Чего ищут эти мытники – злые духи – в проходящих? Того, нет ли у них товара, принадлежащего нечистой силе. Товар же их какой? Страсти. Стало быть, у кого сердце непорочно и чуждо страстей, у того бесы не могут найти ничего такого, к чему могли бы привязаться; напротив, противопо­ложная им добротность будет поражать их самих, как стрелами молнии.

На это один из немного учёных вот какую ещё выразил мысль: мытарства представляются чем-то страшным; а ведь очень возможно, что бесы, вместо страшного, представляют проходящей душе одно за другим нечто привлекательное, обольстительно-прелестное, по всем видам страстей. Когда из сердца, в продолжении земной жизни, изгнаны страсти и насаждены противоположные им добродетели, тогда что ни представляй соблазнительного, душа, не имеющая никакого сочувствия к этому, минует его, отвращаясь с омерзением. А когда сердце не очищено, тогда к ка­кой страсти наиболее питает оно сочувствие, на то душа и бросается там. Бесы и берут её будто друзья, а потом уж знают, куда её девать. Значит, очень сомнительно, чтобы душа, пока в ней остаются ещё сочувствия к предметам каких-либо страстей, не постыдилась на мытарствах. Постыждениездесь в том, что душа сама бросается в ад».

По этой мысли, на мытарствах никакого насилия над душой не совершается, но ей показывается приманка соответствующей страсти, на которую порабощённая ей душа и бросается, попадая к сродным этой страсти демонам, которые являются мучителями. Потому мытарства для души нераскаянной оказываются тяжёлым наказанием – испытывая непреодолимое влечение, душа сама бросается в ад.

Мысль святителя Феофана по сути исходит из наставлений преподобного Антония Великого, который писал: «Бог благ и только благое творит, вредить же никому не вредит, пребывая всегда одинаковым; а мы, когда бываем добры, то вступаем в общение с Богом, по сходству с Ним, а когда становимся злыми, то отделяемся от Бога, по несходству с Ним. Живя добродетельно, мы бываем Божиими, а делаясь злыми, становимся отверженными от Него; а сие не то значит, чтобы Он гнев имел на нас, но то, что грехи наши не попускают Богу воссиять в нас, с демонами же мучителями соединяют. Если потом молитвами и благотворениями получаем мы очищение от грехов, то это не то значит, что Бога мы ублажили и Его переменили, но что посредством таких действий и обращения нашего к Богу, получив исцеление от бывшего в нас зла, опять становимся мы способными вкушать Божью благость; так что сказать: Бог отвращается от злых, есть то же, что сказать: солнце скрывается от лишённых зрения»[44].

То есть, когда человек ведёт жизнь правильную (праведную), живёт по заповедям и кается в их нарушении, то его дух соединяется с Духом Божиим, и ему бывает благо. Когда же он поступает против совести, нарушает заповеди, то его дух становится подобным демонам-мучителям, естественно влечётся к ним и подчиняется их жестокой власти.

В одном из своих писем игумен Никон (Воробьёв, †1963) так писал: «Демоны горды и овладевают гордецами, значит, надо нам смириться. Демоны гневливы, значит, на­до нам приобретать кротость, чтобы они не овладели нами, как своими по душе. Демоны злопамятны, немилосердны, значит, нам надо скорее прощать и мириться с обидевшими и быть ко всем милостивыми. И так во всём. Надо подавлять в своей душе бесовские свойства, а насаждать ангельские, которые указаны в Святом Евангелии.

Если после смерти будет в душе нашей больше бесовского, то бесы овладеют нами. Если же мы ещё здесь осознаем свои бесовские качества, будем просить за них прощения от Господа и сами будем всем прощать, то Господь простит нам, уничтожит в нас всё дурное и не даст в руки бесов»[45].

Мысль понятна: не Бог наказывает нас за грехи и не демоны по своему произволу мучают за них, а мы сами своими страстями отдаёмся в руки мучителей.

Правда, соблазняя душу разными грехами и думая погубить её, они в действительности этими соблазнами открывают душе её духовные болезни, страсти, которые она, по нерадению, в земной жизни часто не видела. Тем самым демоны, желая причинить душе вред, оказывают ей большую пользу. Ибо спасение возможно только в том случае, когда душа увидит свои грехи и страсти, убедится, что не может без любвеобильной помощи Божьей освободиться от них, и поймёт всем своим существом необходимость Спасителя. Только тогда она может стать способной к своему исцелению по молитвам Церкви, молитвам своих близких.

Об этом прекрасно написал святой Исаак Сирин, великий подвижник VII века: Бог «ничего не делает ради возмездия, но взирает на пользу, которая должна произойти от Его действий. Одним из таких предметов является геенна. Что касается меня, то я думаю, что Он намеревает­ся показать чудный исход и действие великого и не­изъяснимого милосердия в отношении этого установленного Им тяжкого мучения, чтобы благодаря этому ещё более было явлено богатство любви Его, сила Его и мудрость Его, а также сокрушительная сила волн бла­гости Его. Не для того милосердный Владыка сотво­рил разумные существа, чтобы безжалостно подвергнуть их нескончаемой скорби – тех, о ком Он знал прежде их создания, во что они превратятся после сотворения, и которых Он всё-таки сотворил»[46]. Мытарства, таким образом, есть даруемое Божьим милосердием (а не гневом, не наказанием) последнее врачебное средство, благодаря которому душа, познавшая себя, своё греховное состояние, становится способной к получению от Христа исцеления и спасения.

Таков премудрый и любвеобильный Промысл Божий!

 

^ Подобное соединяется с подобным. Сила покаяния

На каждой ступени мытарств личность познаёт степень власти над собой той или иной страсти – и либо падает, либо продолжает свой путь ко Христу. Но это падение (или, напротив, безболезненное прохождение мытарства) определяются уже не каким-то волевым усилием личности, а тем духовным состоянием, которое приобрёл человек в земной жизни.

Игумения Арсения (Себрякова, †1905), одна из замечательных подвижниц нашей Церкви, писала: «Когда человек живёт земною жизнью, то он не может познавать, насколько дух его находится в порабощении, в зависимости от другого духа, – не может этого вполне познавать потому, что у него есть воля, которой он действует, как когда хочет. Но когда со смертью отнимется воля, тогда душа увидит, чьей власти она порабощена. Дух Божий вносит праведных в вечные обители, просвещая их, освещая, боготворя. Те же души, которые имели общение с дьяволом, будут им обладаемы»[47].

Что означает «отнимется воля»? На примере множества людей (и прежде всего самого себя) можно видеть, как греховная страсть способна поработить человека, отнять у него волю, силу решимости что-либо изменить. Об этом говорил преподобный Серафим Саровский (†1933), когда объяснял, почему теперь не стало святых – потому, что у современных христиан не стало решимости жить по заповедям Евангелия.

Как это произошло? Увы, просто. Когда не боремся с малыми искушениями, не противостоим им, то тем самым постепенно ослабляем свою волю, в конце концов парализуем её и становимся неспособными измениться, то есть покаяться[48]. Преподобный авва Исаия Отшельник (V в.) говорил: «Пренебрегающий мелочами мало-помалу нисходит в гибельное падение»[49]. Это можно часто наблюдать в жизни.

Посмотрите на алкоголиков, наркоманов. Возможно, многие из них, увидев, к чему пришли, хотели бы вернуться к нормальной жизни – да уже не могут. Ибо закон таков: чем больше и чаще удовлетворяет человек какой-либо страсти, тем больше истощаются его духовные силы, и в конечном счёте он становится её безвольным рабом.

Так и на мытарствах, когда душа искушается духами поработивших её страстей, она уже не может им противиться. И страсти, уже не сдерживаемые ничем, никакими внешними обстоятельствами, в том числе и самим телом, действуют в душе в полную силу – в тысячу раз большую, как писал игумен Никон (Воробьёв), чем в земных условиях.

Его слово очень поучительно:

«Чаще думай о смерти и о том, кто тебя там встретит. Могут встретить ангелы светлые, а могут окружить мрач­ные, злобные демоны. Стоит здесь потрудиться, есть из-за чего.

Будем же жить в мире, прощая друг друга, мирясь ско­рее друг с другом, будем во всём каяться пред Богом и просить Его милости и спасения от бесов и вечных мук, пока ещё есть время. Не будем играть своей вечной участью»[50].

Есть и другая сторона страданий там. Тот мир – мир Божественного света, в котором перед всеми людьми и ангелами откроются наши дела, мысли, чувства. И вот, как говорил однажды в проповеди игумен Никон, представьте себе такую картину: перед лицом всех друзей, знакомых, родных вдруг обнаружится всё наше лукавое, низменное, бессовестное. Какой ужас и срам – это ли не ад?! Поэтому Церковь с такой силой и настойчивостью призывает всех к скорейшему покаянию. Оно – великое средство очищения души, совершенное средство спасения от будущего позора, страха, от демонов-мучителей и неугасающего пламени страстей. Как писал пророк Исаия (VII в. до Р.Х.): Тогда придите – и рассудим, говорит Господь. Если будут грехи ваши, как багряное, – как снег убелю; если будут красны, как пурпур, – как во́лну[51] убелю (Ис. 1, 18).

А вот как замечательно рассуждает об этом святой Исаак Сирин: «Поскольку знал Бог Своим милосердным знанием, что если бы абсолютная праведность требовалась от людей, тогда только один из десяти тысяч нашёлся бы, кто мог бы войти в Царство Небесное, – Он дал им лекарство, подходящее для каждого – покаяние, так, чтобы каждый день и на всякий миг было для них доступное средство исправления посредством силы этого лекарства и чтобы через сокрушение они омывали себя во всякое время от всякого осквернения, которое может приключиться, и обновлялись каждый день через покаяние»[52].

Как действует истинное покаяние? Не говоря уже о поразительных евангельских историях с мытарем, блудницей, разбойником, вспомним хотя бы Раскольникова из «Преступления и наказания» Достоевского. Посмотрите: он готов был идти на любую каторгу, даже с радостью идти – лишь бы искупить совершённое злодеяние, очиститься от крови, омыться. И помним, насколько он преобразился, раскаявшись в преступлении. Достоевский великолепно показал очистительную силу покаяния.

Оно действительно есть истинное спасение души, которое буквально перерождает человека, и многие пережили подобное преображение. Господь хочет, чтобы человек и здесь, и тем более в вечности не страдал. Поэтому Церковь призывает: «Человек, пока не поздно, покайся!»

 

^ «Страсти в тысячу раз более сильные, чем на земле…»

Но, может быть, бес не так и страшен, как его малюют? К сожалению, всё наоборот. Опыт всех, соприкасавшихся с бесами, говорит, что они непередаваемо гнусны, ужасны, тошнотворны. Игумен Никон писал, например, что «от одного взгляда на них можно сойти с ума»[53]. Но внешний образ лишь отчасти передаёт духовное их состояние, хотя некоторое представление о нём дают нам человеческие страсти, поскольку они являются существом демонов.

Что такое страсть? О грехе знаем: к примеру, человек обманул, позавидовал – споткнулся, это с каждым бывает. И пока лживость, зависть ещё не господствуют над человеком, они являются ошибкой, случайностью, они – грех. Однако это до времени. Привычка, например, лгать обязательно приводит человека к тому, что его уже невольно тянет лгать. Страстью и является то, что насильно влечёт, и с такой неодолимостью, что человек уже не может с собой справиться. Он прекрасно понимает, что это плохо, что это дурно, что это вредно не только для души (хотя о душе он чаще всего забывает), но и для тела, для семьи, для работы – и всё же оказывается бессильным справиться с собой. Перед лицом совести, перед лицом собственного блага – не может справиться! О таком состоянии говорят: страсть. Страсть может перейти в порок, то есть стать свойством человека. И это ужасно. Посмотрите, что делают люди в безумном рабстве страсти и порока: калечат, убивают, предают друг друга…

Славянское слово «страсть» означает, прежде всего, страдание (отсюда выражение «страсти Христовы»); также – непреодолимое желание чего-то, большей частью запрещённого, греховного, и оно всегда в итоге приносит страдание. Потому христианство со всей силой предупреждает об опасности порабощения любой страсти – большой или так называемой «малой». Страсти по своей природе подобны раковой опухоли, которая, разрастаясь, всё более мучает человека, а затем убивает его. Они – наркотик, и чем больше человек принимает его, тем сильнее разрушает себя!

Святые отцы говорят, что страсти коренятся в душе, а не в теле. Они в нашей свободной воле[54]. Сам Господь сказал: Исходящее из уст – из сердца исходит – сие оскверняет человека, ибо из сердца исходят злые помыслы, убийства, прелюбодеяния, любодеяния, кражи, лжесвидетельства, хуления – это оскверняет человека (Мф. 15, 18–20). Даже самые грубые телесные страсти коренятся в душе, потому они и не исчезают со смертью тела. И с ними человек входит в тот мир.

Как же проявляют себя там неизжитые страсти? Вот слова игумена Никона, сказанные сильно пившему человеку: «Страсти в тысячу раз более сильные, чем на земле, будут как огнём палить тебя без какой-либо возможности утолить их»[55]. Понять, почему сильнее и в тысячу раз – нетрудно. Здесь, на земле, страсти не имеют полной свободы для своего проявления. Мешают люди, обстоятельства, состояние здоровья… Да просто заснул человек – и страсти утихли. Или, к примеру, так разозлился на кого-нибудь, что готов растерзать его, но прошло время – и злость не только улеглась, но даже и друзьями стали.

В земной жизни со страстями можно бороться – прикрытые телесностью, они действуют, как правило, не в полную силу. А вот там, освободившись от тела, они обнаруживают всю жестокость своей природы. Их действию уже ничто не мешает: никакой сон, никакая усталость, никакое развлечение. Плюс к этому страстную душу легко прельщают злые духи, разжигая и многократно усиливая действие страстей. Словом, наступает непрекращающееся страдание, поскольку у самого человека нет никакойвозможности утолить их!

А когда в человеке их целый букет? Что тогда с ним происходит?! Если бы только одна эта мысль затронула душу, то, без сомнения, человек уже совсем по-иному бы стал относиться к своей жизни.

Сорокадневные посмертные странствия души завершают процесс последнего важнейшего условия её спасения – познания себя, своего реального духовного состояния, когда во всей полноте открываются все её страсти и бессилие уже изменить что-либо. В результате этого происходит её естественное соединение или с Духом Божьим, или с духами мучительных страстей. Этот момент называют частным судом Божьим, на котором и определяется дальнейшее пребывание души в том мире.

Употребляемое здесь слово «суд» носит образный характер, поскольку, как видим, никакого насилия над душой там не происходит. Она сама в полном соответствии со своим внутренним состоянием или влечётся к Богу, или напротив, как изъясняет святитель Феофан, бросается в ад – в стихию неутолимых страстей, естественную для неё, но губительную по сути.

Однако это мучительное состояние по завершении сорокового дня ещё не является окончательным, поскольку будут ещё молитвы родных, друзей и всей Церкви, в силу которых душа может быть принята в вечные обители (см. Лк. 16, 9). Будет ещё Последний, или Страшный, Суд.

 

^ Наказание или грех?

Чем является земная жизнь для человека? Экзаменом на верность своей совести и разуму, проверкой на верность любви Божьей.

Бог в творении дал человеку полноту нравственной свободы, которую Сам не может нарушить. Как говорили святые отцы, Бог не может спасти человека без воли самого человека. А как же в таком случае понимать Его заповеди, Его наказание, даже вечные мучения за грех?

У меня в детстве был случай, который дал ответ на эти вопросы. Однажды зимой в мороз мама, выходя со мной на улицу, предупредила меня, чтобы я ни в коем случае не вздумал своим язычком дотрагиваться до дверной металлической ручки. Этого было, конечно, достаточно, чтобы, как только маменька отвернулась, я уже прилип языком к той злополучной ручке. И был вопль великий! С тех пор я знаю и что такое заповеди, и что такое грех и наказание.

Наш мир устроен закономерно и гармонично. Все его Богом установленные законы, физические и духовные, неизменны. И так же, как смешно негодовать на природу, когда, прыгая с третьего этажа, мы ломаем себе руки и ноги, – столь же невозможно обвинять и Бога за скорби, болезни и прочее, когда, несмотря на Его самые решительные предупреждения о трагических последствиях нарушения нравственных и духовных законов жизни, человек всё-таки живёт вопреки им.

Грех, совершаемый делом, словом, мыслью, желанием, по сути и состоит в том, что человек преступает эти законы – как нравственные, так и духовные – и тем самым причиняет вред и себе, и другим. То есть, греша, человек не Бога оскорбляет, поскольку Бога так же невозможно оскорбить, как, например, автора медицинского справочника, не следуя его рекомендациям. Ибо не Бог наказывает, но сам человек калечит себя, поступая вопреки законам жизни своей души и своего тела. По этой причине святые отцы называли любой грех деянием противоестественным. Господь же всегда остаётся неизменным в своей любви к каждому согрешающему человеку (как и моя мама, которая не только не наказала меня, но и всячески утешала).

Но только в условиях земной жизни человек может свободно избирать добро или зло, грешить или вести правильную жизнь. Со смертью его свобода отнимается, и тамдуша, если порабощена страстям, бессильна изменить себя – она лишь пожинает плоды своей земной жизни, естественным образом (то есть соответственно своим качествам) погружаясь в сродную её духовному состоянию стихию вечности.

Однако и здесь состояние мучений может быть изменено, о чём свидетельствуют непрестанно возносимые с самого начала существования Церкви молитвы за усопших.

 

^ Сообщения оттуда

Часто задают вопрос о том, могут ли прийти к нам души умерших, возможно ли общение с ними? И это не всегда лишь праздное любопытство. Известно немало фактов, когда усопшие являлись своим близким во сне, полудрёме, даже наяву и извещали о чём-то важном. Так, например, святителю Филарету (Дроздову, †1867), митрополиту Московскому, за три месяца до смерти явился во сне его покойный отец и сказал: «Помни девятнадцатое число». Действительно, митрополит скончался 19 ноября. Подобных фактов много. Также немало вполне достоверных сообщений о явлениях только что скончавшегося его родному или очень близкому человеку.

Святоотеческое понимание этих вопросов глубоко раскрыто, например, в творениях святителя Игнатия (Брянчанинова): «О сновидениях»[56], третьем томе «Аскетических опытов», в котором содержится «Слово о чувственном и духовном видении духов», «Слово о смерти», «Прибавление к слову о смерти» и «О существе сотворённых духов и души человеческой»[57]. В них раскрываются важнейшие вопросы о понимании природы духов, их различении и воздействии на человека, говорится о тяжёлых последствиях, которые ожидают тех, кто ищет контактов с потусторонним миром; приводится много фактов о явлениях ангелов и демонов.

Отношение к такого рода явлениям должно быть в высшей степени осторожным. Святые подвижники строго рекомендуют не только не искать контактов с иным миром, но и всячески избегать их, не доверять информации, получаемой оттуда – во сне ли, наяву ли и тем более на всякого рода спиритических сеансах, где якобы вызываются души умерших людей. Такая информация, утверждают они, за редчайшими исключениями исходит от злых духов и потому крайне губительна для человека. Иногда сообщённое оттудасбывается, и несведущий человек начинает доверять этим лжевидениям, не понимания их природы и их источника. Это доверие иногда кончается тем, что человек лезет в петлю. Статистика утверждает, что занимающиеся, например, спиритизмом как правило психически повреждаются, а нередко и кончают жизнь самоубийством. Подобное порой происходит и с теми, кто доверяет снам.

Преподобный Иоанн Кассиан Римлянин описывает, например, как один строжайший подвижник начал доверять снам – и тем самым погубил свою душу. Вот это сообщение: «Дьявол, желая прельстить его, часто показывал ему истинные [то есть сбывающиеся – А.О.] сновидения, чтобы через это расположить его к принятию обольщения, в которое хотел ввести его впоследствии. Итак, в одну ночь показывает ему с одной стороны народ христианский с апостолами и мучениками – мрачным, покрытым всяким бесславием, изнурённым от скорби и плача, а с другой – народ иудейский с Моисеем, патриархами и пророками – в сиянии лучезарного света и живущий в радости и веселии. Между тем прельститель советовал ему принять обрезание [то есть иудаизм], если хочет быть участником в блаженстве и радости народа иудейского, что прельщённый действительно и исполнил. Из всего сказанного видно, что все, о коих мы говорили, не были бы осмеяны столь жалким и бедственным образом, если бы имели в себе дар рассудительности»[58].

Преподобный Иоанн Лествичник (VIVII вв.) писал: «Кто верит снам, тот подобен человеку, который бежит за своей тенью и старается схватить её»[59]. «Если станем покоряться бесам в сновидениях, то и во время бодрствования они будут ругаться над нами. Кто верит снам, тот вовсе не искусен; а кто не имеет к ним никакой веры, тот любомудр»[60].

Сейчас на Западе (да и мы теперь не отстаём!) идёт повальное увлечение всякого рода оккультными вещами: астрологией, экстрасенсорикой, так называемой «отчиткой» и прочим. Все жаждут узнать, что скрывается за завесой нашего мира, что там. По результатам некоторых опросов выяснилось, например, что сорок два процента американцев имели контакт, как они считают, с умершими, а две трети опрошенных – опыт экстрасенсорных восприятий. Это уже настоящее национальное бедствие! Люди даже и не подозревают, что такая информация может исходить только от духов лжи, от дьявола, и не понимают, насколько опасно вступать в контакт с такими «душами». Не умершие разговаривают с ними, а бесы в облике усопших.

Поэтому православные святые, прекрасно знавшие природу таких явлений, не только не искали подобных встреч, но во избежание роковой ошибки вообще отказывались принимать какие бы то ни было видения, придавать значение любым сновидениям. Преподобный Григорий Синаит (XIV в.) предупреждал: «Никогда не принимай, если что увидишь чувственное или духовное, вне или внутри, хотя бы то был образ Христа, или ангела, или святого какого… Приемлющий то легко прельщается… Бог не негодует на того, кто тщательно внимает себе, если он из опасения прельщения не примет того, что от Него есть, но паче похваляет его, как мудрого»[61]. Так поступали святые! А уж нам, грешным, тем более нужно быть в высшей степени осторожными.

 

^ Что значит молитва

Апостол Павел написал замечательные слова: Вы – тело Христово, а порознь – члены (1Кор. 12, 27). Оказывается, все верующие – это клеточки живого организма Христа, а не мешок гороха, в котором горошины толкаются между собой да ещё больно ударяют друг друга. Все мы – клетки (живые, полуживые, полумёртвые) – в Теле Христовом. Все – одно Тело. А в одном теле изменение состояния любого органа и даже любой клетки отзывается на всём организме, на каждой другой клеточке. Всё взаимосвязано и взаимозависимо в живом организме, поэтому все органы, все клетки важны в нём. Тот же апостол пишет: Не может глаз сказать руке: ты мне не надобна; или также голова ногам: вы мне не нужны (1Кор. 12, 21).

…Помнится, подходит однажды ко мне студент и просит разрешения не присутствовать на лекции, так как разболелся зуб.

– Ну и что, – говорю, – ведь болит зуб, а не ты? Тебе-то какое до него дело?

Студент кисло улыбается:

– Всё бы вам шутить, Алексей Ильич…

Да, в живом организме все клетки сочувствуют, сопереживают друг другу как своё собственное – и страдание, и радость. Каждая воздействует на все другие, в той или иной степени участвует в жизнедеятельности других.

Вот где и ответ на вопрос: почему и как может один человек духовно помочь другому? Потому может, что все мы составляем единый духовный организм, в котором любая живая клетка и орган помогают друг другу. Если один глаз ослеп, то другой вдвойне трудится. Одна нога повредилась – другая берёт на себя её нагрузку. Это естественный закон взаимоподдержки и, если хотите, взаимоспасения.

Чем же и как одна клетка помогает другой? Тем, что отдаёт часть себя, жертвуя своими силами, своим здоровьем, собою. Сильный – слабому, богатый – бедному, мужественный – слабодушному, а не наоборот. В походе, например, когда кто-то подвернул ногу, другие берут его ношу на себя. А кто берёт больше всех? Конечно, наиболее сильный. Более здоровая «клеточка» берёт на себя функции больных и тем самым оказывает им реальную помощь. А посмотрите, как животные часто помогают друг другу! Это и есть заложенный в саму природу сотворённого мира Божий закон любви, хотя и искажённый, и ослабленный грехом человека. Этот закон взаимопомощи сохраняет жизнь не только в мире природном, но и прежде всего в мире человеческом. Таков закон нашей жизни, объясняющий и открывающий нам и тайну наших молитв за живых и умерших.

Но как и чем могут помочь наши молитвы другому человеку? Тем ли, что мы умоляем Бога, и Он становится более милосердным, любвеобильным? Конечно, нет: ведь по христианскому учению Он – совершенная Любовь и потому не может возлюбить ни больше, ни меньше. Тайна помощи наших молитв усопшим заключается в том, что эти молитвы являются средством очищения в первую очередь нас самих, средством нашего духовного приобщения Богу. Лишь в силу этого молитвы становятся действенной силой, помогающей безвольной душе усопшего освободиться от порабощающих её страстей. Самое главное в том, что духовно помочь другому можно в той степени, в какой наша душа очищена от грехов трудом исполнения заповедей Христовых, борьбой со своими страстями, искренним покаянием.

Господь, как солнце, светит на всех, но не все допускают Его лучи в свою душу. Грязные окна не пропускают света. И Его ответ на молитву обусловлен духовным состоянием самого молящегося. Именно поэтому сильны молитвы святых.

Молитвы же человека, не приносящего покаяния и не понуждающего себя жить по-христиански, не способны очистить окно его души, через которое только и могут пройти лучи Божьи, исцеляющие нашего ближнего. Поэтому, чем нераскаяннее молящийся, тем слабее, а возможно и совсем бездейственны будут его молитвы.

Отсюда становится очевидным, как заблуждаются и лишают помощи своих усопших те, которые, не примирившись с ближними, не раскаявшись в своих грехах, надеются только на сорокоусты, панихиды, записки и т.д. Без собственного духовного очищения все эти внешние дела теряют свою силу, поскольку церковные поминовения – это не магические заклинания, а молитвы, которые приобретают действенность прежде всего соответственно чистоте нашей души.

 

^ Как правильно молиться об усопших

Если бы по смерти невозможно было изменение духовного состояния усопших, то Церковь не молилась бы о них с самого начала своего существования. А она постоянно это делает и призывает к молитве всех верующих, научая при этом, как правильно молиться. Многие этого не знают и заменяют молитву или только лишь внешними обрядами и поминовениями, или даже всякого рода суевериями. Но какой она должна быть?

Отвечая на этот вопрос, необходимо сказать о двух совершенно разных представлениях о молитве. Одно – сердечное обращение к Богу с вниманием и покаянием, совершаемое как индивидуально, так и в соединении с определёнными богослужениями. Другое – чисто обрядовое «вычитывание» молитв и правил, помянников и записок, совершение молитвословий одним только языком, без внимания – то есть лишь внешнее совершение молитвы. При этом очень важно знать условия, при соблюдении которых молитва только и может быть принята Богом.

Первое из них: прощение ближних, милосердие, отсутствие вражды к кому-либо. Сам Христос сказал: Если вы будете прощать людям согрешения их, то простит и вам Отец ваш Небесный, а если не будете прощать людям согрешения их, то и Отец ваш не простит вам согрешений ваших (Мф. 6, 14–15). Преподобный Исаак Сирин говорил: «Молитва злопамятного – се́яние на камне»[62].

О втором условии святитель Игнатий (Брянчанинов) приводит слова преподобного Нила Сорского: «Молитвой на воз­дух нельзя помочь человеку»[63]. Сам святитель писал так: «До́лжно совершать молитву со вниманием и благоговением, с целью покаяния, заботясь единственно о том, чтобы эти три качества постоянно соприсутствовали молитве». «Без внимания молитва – не молитва. Она мертва! Она – бесполезное, душевредное, оскорбительное для Бога пустословие»[64].

Поэтому святитель Игнатий призывает: «В настоящее время – существенная нужда в правильной молитве, а её-то и не знают! Существенно нужно правильное понимание молитвы в наше время!»[65]

В чём причина таких настойчивых призывов? Неужели православный человек не знает, как молиться? Да, не знает. Как правило, верующий может, не молясь, постоять в храме, послушать хор, помечтать, посудить в мыслях – и с этим полным коробом возвратиться домой. Известен случай, когда Иван Грозный спросил блаженного Василия, много ли народа в храме, и тот ответил: «Двое», – а храм был полон присутствующими. Оказывается, лишь два человека молились в нём – остальные только присутствовали.

Это отношение к молитве обличил Господь: Приближаются ко Мне люди сии устами своими, и чтут Меня языком, сердце же их далеко отстоит от Меня; но тщетно чтут Меня, уча учениям, заповедям человеческим (Мф. 15, 8–9).

В реальной жизни преобладает именно такое формальное, по существу языческое отношение к молитве. В результате, довольствуясь одной словесной её оболочкой и совершением положенных обрядов, мы обманываем и себя, и того, за кого, как кажется, пришли в храм молиться.

Очень часто родные покойного ограничиваются только внешней стороной поминовения: заказывают отпевание, литургию, панихиды, сорокоусты, подают заупокойные записки, ставят свечи, дают деньги в монастыри, в храмы и т.д., а если много денег – то хоть и во все монастыри и храмы, всем батюшкам и матушкам! И считают, что делают всё необходимое.

Однако это – глубокое заблуждение. Если при этом сами не будем воздерживаться – ради любимого, родного человека – от гнева, злословия, осуждения, чревоугодия и прочего, не понудим себя к исповеди и причащению, не постараемся помочь нуждающимся, больным, – то все эти внешние поминовения, как не касающиеся духовного состояния нашей души, оказываются по сути бесплодными. Разве не ясно, что если мы о своих не молимся, то неужели другие будут это делать?

Посмотрите, как часто помянники читают не только священники, но и просто миряне. А кто же молится за тех, имена которых произносят? Откровенно пишет об этом святитель Феофан Затворник: «Если никто не воздохнёт от души, то молебен протрещат, а молитвы о болящей не будет. То же и проскомидия, то же и обедня… Служáщим молебен и на ум не приходит поболеть пред Господом душою о тех, коих поминают на молебне… Да и где им на всех наболеться?!»[66]

Поэтому одна лишь внешняя форма поминовения, личная или богослужебная, без понуждения себя к молитве об усопшем, – является заблуждением, самообманом, пустым обрядом, оставляя душу покойного без всякой помощи. О таких «молитвах» Священное Писание прямо говорит: Ни жертвы, ни приношения, ни всесожжений, ни жертвы за грех, – которые приносятся по закону, – Ты не восхотел и не благоизволил (Евр. 10, 8); Ибо жертвы Ты не желаешь – я дал бы её; к всесожжению не благоволишь. Жертва Богу – дух сокрушенный; сердца сокрушенного и смиренного Ты не презришь, Боже (Пс. 50, 18–19).

То есть только от сердца смиренного и кающегося в своих грехах принимает Бог жертвы, молитвы, поминовения. В противном случае Он отвергает их: Горе вам, книжники и фарисеи, лицемеры, что даете десятину с мяты, аниса и тмина, и оставили важнейшее в законе: суд, милость и веру; сие надлежало делать, и того не оставлять (Мф. 23, 23). Лицемерами называет Господь тех, кто ограничивается десятиной, то есть одними внешними делами поминовения, и забывает об очищении своей души.

Как понимать суд, милость и веру, которыми можем помочь душе усопшего? Суд – это справедливое отношение к ближним, заключающееся в исполнении заповеди: Итак во всем, как хотите, чтобы с вами поступали люди, так поступайте и вы с ними (Мф. 7, 12). Милость – великодушие к согрешающим, милосердие к нуждающимся, прощение обижающих; вера – личная праведная жизнь, личное покаяние, личная молитва.

Господь указывает ещё на одно важное условие, исполнение которого необходимо для освобождения души – и своей, и ближнего – от власти бесов. Ученикам, не сумевшим исцелить бесноватого, Он ответил: Сей же род изгоняется только молитвою и постом (Мф. 17, 21). То есть освобождение души от рабства страстям и демонам требует не только молитвы, но и поста, под которым подразумевается воздержание души и тела от греховной «свободы» мыслей, желаний, слов и всех своих пяти чувств. Святой Исаак Сиринобъясняет: «Всякая молитва, в которой не утруждалось тело и не скорбело сердце, вменяется за одно с недоношенным плодом чрева, потому что такая молитва не имеет в себе души»[67].

Какова сила молитвы, соединённой с постом?

Вот поразительный случай, который описывается в древнем английском житии восьмого века святителя Григория Двоеслова (VI в.), епископа Римского. Он молился не за кого-либо, а за одного из справедливых, по римскому законодательству, и жестоких гонителей христиан – императора Траяна (†117). Святитель Григорий, тронутый одним из его поступков (Траян защитил бедную вдову, находившуюся в отчаянном положении), стал усиленно, с подвигом молиться за него. В результате ему было открыто, что молитва его не отвержена.

Как это понять? Ведь Траян не только не был крещён, но был даже гонителем христиан. Но что читаем: «Пусть никто не удивляется, когда мы говорим, что он (Траян) был крещён, ибо без крещения никто не узрит Бога, а третий вид крещения – это крещение слезами»[68]. Чьими же слезами? В данном случае – святителя Григория. Вот какова может быть сила молитвы, соединённой с постом! «Хотя это и редкий случай, – поясняет иеромонах Серафим (Роуз), – но он даёт надежду тем, чьи близкие умерли вне веры»[69].

Кстати, святитель Марк Эфесский (XVв.), борец с католицизмом, ссылался на случай с Траяном как на факт, не вызывающий сомнений: «Некоторые из святых, молившихся не только за верных, но и за нечестивых, были услышаны и своими молитвами исхитили их от вечного мучения, как, например, первомученица Фекла – Фалконилу и божественный Григорий Двоеслов, как повествуется, – царя Траяна»[70].

 

^ Побудь хотя бы сорок дней христианином

Молитва христианина, соединённая с отказом от какого-либо привычного удовольствия ради своего усопшего, особенно необходима покойному в первые сорок дней. Поэтому, если кто действительно страдает о своём родном и близком человеке, кого он искренне любит, то средство помощи ему есть, оно в наших руках – отдай, человек, часть своей души, то есть своего комфорта, своих удовольствий хотя бы на этот краткий период. Возьми на себя хотя бы маленький подвиг, чтобы, несколько очистившись самому, тем самым оказать реальную, а не мнимую помощь ушедшему в тот мир. Поживи хотя бы эти сорок дней в посильном воздержании тела, воздержании чувств, мыслей, в понуждении себя к молитве, чтению слова Божия. Постарайся примириться с врагами своими. Добро сделай ненавидящим тебя – по заповеди Божией. Поборись со своими страстями и пристрастиями, постарайся никого не осуждать, не обижать, не отвечать на зло злом, исповедуйся и причащайся святых Христовых Таин. Хотя бы на это краткое время возьми себя в руки. Очисти немного свою душу ради дорогого тебе человека. Скажи себе: «Эти сорок дней ради тебя постараюсь быть христианином, проведу их по-евангельски».

Друг познаётся в беде, а не в застолье, и искренность любви к усопшему обнаруживается не просто заупокойными записками, панихидами и благотворительностью. Они лишь в той степени принесут пользу усопшему, в какой будут выражением понуждения себя молящимся к истинно христианской жизни. Вот при каком условии может оказать действенную помощь усопшему тот, кто действительно его любит.

Особая необходимость личной молитвы и личного подвига следует и из других причин.

Во-первых, в храме, по причине большого количества поминовений, священнику практически невозможно помолиться за каждого, поэтому всё ограничивается выниманием частиц из просфор, чтением или произнесением имён, совершением определённых чинопоследований. Об этом убедительно и точно написал, как мы помним, святитель Феофан: молебен, панихиду «протрещат, а молитвы не будет. То же и проскомидия, то же и обедня».

И если при церковном поминовении сам человек не будет каяться в своих грехах и молиться об усопшем, то священнику тем более невозможно «на всех наболеться», и результат в таком случае очевиден.

Во-вторых, богослужебное поминовение – это не магическое действо, которое низводит на поминаемого благодать Божию независимо от того, молится ли кто или нет, а в силу обряда, совершённого с чтением и пением молитв. Духа Святого нельзя заставить помочь человеку «молитвой на воз­дух», как говорил преподобный Нил Сорский. При этом, конечно же, нельзя забывать то, о чём писал святитель Иоанн Златоуст: «Ни Крещение, ни отпущение грехов, ни ве́дение, ни приобщение Таин, ни священная трапеза, ни сподобление Тела, ни приобщение Крови и ничто другое не может принести нам никакой пользы, если мы не станем вести жизнь честную, строгую и чуждую всякого греха»[71]. То есть только при условии христианской жизни наше приобщение церковным таинствам, наши молитвы и поминовения приобретают силу, способную спасти душу усопшего от демонов-мучителей.

Ибо чем чище наша душа, тем в большей степени может измениться и состояние души усопшего, которая с нами и через нас соединяется с Богом в той мере, в какой мы приобщаемся Ему здесь. Поэтому нельзя верить всяким басням о том, что будто бы опасно молиться за преступников, неверующих, иноверцев и самоубийц. Ведь чем тяжелее кто-то болен, тем необходимее ему помощь. И духовно больному, тем более смертельно, молитва особенно необходима. Она привлекает милость Божию и к молящемуся и к усопшему.

Но, конечно, нелегко найти такого священника, монаха, мирянина, который бы взял на себя подвиг молиться – по-настоящему, а не просто языком – за родного вам, но чужого ему человека, и ради него воздержаться в пище, отречься от какого-то удобства, развлечения, удовольствия – хотя бы на некоторое время.

 

^ Геенна

Что такое геенна? Каков её смысл и назначение? Вечно ли она будет сосуществовать Царству Божию? Вопросы эти волнуют, поскольку очень многие места Откровения и многочисленные высказывания святых отцов говорят о вечных мучениях грешников.

Сложность понимания этих вопросов заключается не только в том, что тот мир закрыт от нас почти непроницаемой завесой, но и в том, что вечность – это совсем не время (Откр. 10, 6: Времени уже не будет), и для человеческого сознания, погружённого в поток времени, её просто невозможно представить. Апостол Павел, например, был восхи́щен до третьего неба (см. 2Кор. 12, 2–4). Где он был? Естественно, в вечности[72] – там, где нет времени. Но что он рассказал, когда вернулся из вечности? По-славянски это звучит очень выразительно: он слышал неизреченны глаголы, ихже не леть есть человеку глаголати (2Кор. 12, 4) – то есть он слышал слова, которые другому человеку невозможно пересказать. Там язык совсем другой – здесь он совершенно непонятен: как если бы кто заговорил сейчас, например, на древнеэфиопском языке. Там всё не так. Поэтому рассуждать о том, что там, что такое вечность, просто неразумно. Как аромат цветка или счастье сердца можно только пережить, но не понять, – так и вечность.

Господь Своим Евангелием открывает человеку не тайны того века, а путь и средства вхождения в него, ибо реальности того мира для рассудка земного человека всегда остаются непостижимыми и невыразимыми. Как писал преподобный Симеон Новый Богослов (XI в.): «Я оплакивал род человеческий, так как ища необычайных доказательств, люди приводят человеческие понятия и слова и думают, что изображают Божественное естество, – то естество, которого никто ни из ангелов, ни из людей не мог ни увидеть, ни наименовать»[73]. Святой Исаак Сирин замечательно сказал об этом: «Молчание есть тайна будущего века, а слова суть орудие этого мира»[74].

Глубоко ошибается тот, кто думает, что будто понимает, например, тайны Троичности единого Бога, Боговоплощения, Креста Христова и др. Все вероучительные христианские истины приоткрыты человеку не для отвлечённого, «умового», по выражению святителя Феофана Затворника, знания, а лишь в качестве твёрдых ориентиров в духовной жизни. Ибо только там человек увидит всё лицом к лицу (1Кор. 13, 12).

Благовестие Христово носит характер воспитательный, указывающий человеку путь к обо́жению, а не к наполнению его рассудка «интересной» информацией об ином мире, которую он и не в состоянии адекватно воспринять.

Этот характер Откровения распространяется в полной мере и на возвещение о рае и аде. Оно явилось голосом Божественной любви, с одной стороны, говорящей о невыразимом блаженстве, уготованном человеку, с другой – предупреждающей о посмертных геенских мучениях. Ибо любовь не может не сделать всё возможное, чтобы избавить любимого даже от малейших страданий.

Но возвратимся к вопросу о вечности.

Митрополит Макарий (Оксиюк, †1961) на основании исследования Ветхозаветного Писания показывает, что понятие вечности в еврейском языке означало значительную протяжённость во времени, но не бесконечность. Обращаясь к словам: Но если раб скажет: не пойду на волю, – то пусть господин его приведет его [к судьям] и проколет ему ухо шилом, и он останется рабом его вечно (Исх. 21, 5–6), – он писал: «Впрочем, и такого рода рабы выпускались на свободу, но уже в юбилейный, то есть 50-й год (см. Лев. 25, 39–41). Таким образом, слово “век”, или “вечность”, здесь имеет смысл ограниченный. Пятидесятилетие считается самым длинным сроком рабства, как бы вечным»[75].

По-видимому, в таком ветхозаветном смысле понятие вечности употребляется и в Новом Завете, и у отдельных отцов Церкви. Так, святитель Григорий Нисский, по мнению митрополита Макария (Оксиюка), употребляет слова αἰών (век) и αἰώνιος (вечный) в значении «чрезвычайно долгой продолжительности». Но когда святитель Григорий пишет о «вечности в абсолютном смысле», о Боге, Который будет царствовать во веки и в вечность (Исх. 15, 18), то использует слова ἄπειρος (беспредельный, бесконечный) и ἀΐδιος (постоянный, вечный)[76].

В богословско-умозрительном плане этот вопрос не имеет однозначного решения. Это и не удивительно. Любой разумный человек понимает, что если в познании даже земного мира человеческий разум наталкивается на непреодолимые границы, то тем более это должно быть, когда касаемся вопросов того мира. Будущая жизнь – действительно великая тайна. И самое разумное отношение к поставленному вопросу – это искреннее смирение перед ней. Верим лишь, что у Господа нет ни неправды, ни мести, но есть только одна безграничная любовь, и, следовательно, для каждого человека вечность будет прямо соответствующей его духовному состоянию, его свободному самоопределению, то есть наилучшей для него. Преподобный Иоанн Дамаскин так и писал об этом: «И в будущем веке Бог всем даёт блага – ибо Он есть источник благ, на всех изливающий благость; каждый же причащается ко благу, насколько сам приуготовил себя воспринимающим»[77].

А святой Исаак Сирин писал ещё ярче: «Если бы Царство и геенна с самого появления добра и зла не были предусмотрены в сознании благого Бога нашего, тогда не были бы вечными помыслы Божии о них; но праведность и грех были известны Ему прежде, чем они проявили себя. Таким образом, Царство и геенна суть следствия милости, которые в своей сущности задуманы Богом по Его вечной благости, а не следствия воздаяния, даже если Он и дал им имя воздаяния»[78]. Ибо «где любовь, там нет возмездия; а где возмездие, там нет любви»[79].

Святой Исаак Сирин продолжает: «Если человек говорит, что лишь для того, чтобы явлено было долготерпение Его, мирится Он с ними [грешниками] здесь, с тем чтобы безжалостно мучить их там – такой человек думает невыразимо богохульно о Боге… Такой клевещет на Него»[80]. И ещё одно важное его высказывание, которое нельзя не повторить: «Не для того милосердный Владыка сотво­рил разумные существа, чтобы безжалостно подверг­нуть их нескончаемой скорби – тех, о ком Он знал прежде их создания, во что они превратятся после сотворения, и которых Он всё-таки сотворил»[81]. Подобную мысль высказывал ранее и святитель Иоанн Златоуст: «Потому Он [Бог] и уготовал геенну, что Он – благ»[82].

Поразительный ответ на сложнейший вопрос эсхатологии!

Геенна, оказывается, уготована Богом не для бесконечных мучений человека, а является последним промыслительным средством его спасения! О том же с большой силой говорит и целый ряд других святых отцов (см. далее).

 

^ Что нас ждёт на Страшном суде?

Самого выражения «Страшный суд» нет в Священном Писании. Однако Церковь употребляет его как соответствующее событию кончины земного существования человека.

Что означает этот Суд? Не подумаем, что в течение всей человеческой истории Бог был любовью, а теперь наступило время только правды[83]. Ничего подобного! Святитель Иоанн Златоуст прекрасно сказал о справедливости Бога по отношению к человеку: «Если ты требуешь справедливости [Бога], то по закону правды нам следовало бы ещё в начале тотчас погибнуть»[84].

Неразумно представлять Бога на этом Суде как греческую богиню правосудия Фемиду с завязанными глазами. Страшным судом этот последний акт в истории человечества, открывающий начало его вечной жизни, называется потому, что здесь, при последней трубе (1Кор. 15, 52) каждой личностью будет принято окончательное решение – быть ей с Богом или навсегда уйти от Него и остаться вне Царства.

Во всеобщем воскресении душа не просто вновь соединится с биологически оживлённым телом, но произойдёт полное восстановление духовно-телесной природы человека в первозданном состоянии всех её свойств: и ума, и чувств, и воли. И, таким образом, личности возвращается, уже с багажом её земного и посмертного опыта, неотъемлемое свойство образа Божия – свобода волеизъявления.

Здесь, перед Самим Христом, воскресший человек произнесёт Ему своё последнее «да» или «нет», которые будут выражением уже не сиюминутного всплеска эмоций, но своего рода окончательным подведением итогов не только своего земного, но и посмертного духовного опыта, итогом познания себя как существа не самобытного, но сотворённого Богом и могущего жить только в Нём. Так завершится процесс самоопределения каждого человека.

Ибо Бог, по догматическому учению Православной Церкви, остаётся всегда неизменным, и на этом Суде Он не утратит любви и не начнёт судить деяния человеческие «по всей справедливости». Он и на Страшном суде сохранит свободу человека, а не насильно, против воли, низвергнет грешников в ад, а праведных введёт в рай. Нет, сам воскресший человек свободно, в полном соответствии со своим духовным состоянием примет окончательное решение о своей вечной участи.

Вот по какой причине этот Суд страшен, а не потому, что на нём человек будет уже просто безвольным объектом в руках так называемого правосудия Божия.

И если даже найдутся такие, ожесточение которых будет не в силах вынести смирения любви Божией, то и их свободы не нарушит Бог. Двери избранного ими ада могут быть заперты только изнутри самими его обитателями. Ибо ад, по мысли преподобного Макария Египетского, лежит в глубине сердца человеческого[85].

Мысль о том, что причиной пребывания самого дьявола и грешников в аду является их свободное «не хочу Бога», а не безусловный вердикт Бога, высказывали целый ряд Отцов: Климент Александрийский (III в.), Иоанн Златоуст, Василий Великий (IV в.), Максим Исповедник, Иоанн Дамаскин, Исаак Сирин, Николай Кава́сила (XIV в.) и другие.

Напомним ещё раз слова преподобного Иоанна Дамаскина: «Бог и диаволу всегда предоставляет блага, но тот не хочет принять. И в будущем веке Бог всем даёт блага – ибо Он есть источник благ, на всех изливающий благость; каждый же причащается ко благу, насколько сам приуготовил себя воспринимающим»[86].

На Последнем Суде перед каждым человеком во всей силе и очевидности откроется и всё нравственное величие крестного подвига Иисуса Христа, Его потрясающее смирение ради нашего спасения – откроется Его невыразимая любовь. Как писал современный афонский старец архимандрит Ефрем (Мораитис): «Христос во время Своего Второго Пришествия покажет нам страдания Своей плоти как доказательство любви к нам»[87].

И трудно предположить, чтобы такая любовь не тронула, точнее, не потрясла сердец воскресших людей. Посмотрите, какое сильное впечатление, несмотря на недостатки, произвёл фильм «Страсти Христовы» М. Гибсона. А здесь перед лицом каждого откроется сама реальность Крестных страданий, вся сила любви Воскресшего. Без сомнения, это в огромной, если не в окончательной степени определит выбор воскресших людей. Такой выбор, безусловно, определён как опытом земной жизни, которая была наполнена пустотой, страстями, грехами, так и печальным опытом мытарств, показавших реальную «сладость» страстей – мнимый рай жизни без Бога. Потому, как мы помним, святой Исаак Сирин и писал, что Царство Божие и геенна задуманы Богом по Его вечной благости, они – не возмездие, но следствие любви Божией.

Святитель Феофан Затворник пишет так: «Господь и на Страшном суде будет не то взыскивать, как бы осудить, а как бы оправдать всех. И оправдает всякого, лишь бы хоть малая возможность была»[88].

 

^ Христос – спаситель всех человеков[89]

Христианская вера говорит, что Бог, будучи любовью, возжелал иметь тех, кто мог бы разделить с Ним это блаженство любви. Поэтому Он создал человека, дав ему свободу, ибо по принуждению любви быть не может. Однако после пребывания в раю вся история человечества наполнена страданиями. Библия указывает на причину этого – грех. Но при этом она открывает, что земная жизнь является только необходимым и серьёзным этапом существования человека на пути к вечной жизни, которая для души человека начинается сразу по его смерти. О том, какая это будет жизнь, Библия говорит, что это зависит от того, как человек осуществит свою свободу в земных условиях: живущий праведно (то есть правильно, по совести и заповедям Божиим) будет блаженствовать, бессовестный – страдать. Но при этом по вопросу, касающемуся вечной участи грешных людей, Откровение и, в соответствии с ним, святые отцы и богослужебные молитвословия говорят двойственно: не только о вечности страданий человеческих, но и о их конечности.

Но ведь вне Церкви нет спасения. А что значит вне Церкви? Можно ли безусловно отождествлять канонические, то есть видимые границы Церкви с Церковью – Телом Христовым? Какая, например, Русская или Константинопольская оставалась Церковью, когда с 23 февраля по 16 мая 1996 года между ними было прекращено евхаристическое общение (из-за юрисдикционной проблемы в Эстонии)? А сейчас подобная же проблема между Антиохийской и Иерусалимской Церквами. И таких случаев в истории христианства было немало.

Церковь без Евхаристии – не Церковь. Но Евхаристия одна, и прекращение евхаристического общения со стороны одной Церкви означает отрицание её у другой. Следовательно, и все совершающие её и все причащающиеся в этот период в другой Церкви оказываются вне Церкви и вне спасения? Получается, что всё не так просто, как может показаться на первый взгляд.

А каким путём и кто входит в Церковь? Только принявшие священнодействие Крещения в Православной Церкви? Но первым в рай вошёл не принявший его – явный злодей, разбойник, в несчастной вечной участи которого никто не сомневался. А как оказались в ней ветхозаветные праведники и многие мученики за Христа, тоже не имевшие возможности принять ни Крещения, ни Причащения? Эти факты заставляют совсем по-иному смотреть на природу и границы Церкви.

И сама Церковь совсем не утверждают, что её членами являются только праведники, принявшие таинство Крещения в земной жизни, а все прочие погибнут. Что означают слова апостола Петра: Бог нелицеприятен, но во всяком народе боящийся Его и поступающий по правде Его приятен Ему (Деян. 10, 34–35), или апостола Павла: Последний же враг истребится – смерть… да будет Бог всё во всём (1Кор 15, 26.28)? Или: Слава и честь и мир всякому, делающему доброе! Ибо нет лицеприятия у Бога (Рим. 2, 10–11). Очевидно, что у обоих апостолов речь идёт о спасении, то есть членстве в Церкви не только христиан, но и всех человеков, делающих доброе во всяком народе.

А в своих знаменитых «Словах подвижнических» Исаак Сирин с полной уверенностью писал: «Грешник не в состоянии и представить себе благодать воскресения своего. Где геенна, которая могла бы опечалить нас? Где мучение, многообразно нас устрашающее и побеждающее радость любви Его? И что такое геенна перед благодатью воскресения Его, когда восставит нас из ада, соделает, что тленное сие облечётся в нетление, и падшего во ад восставит в славе? Есть воздаяние грешникам, и вместо воздаяния праведного воздаёт Он им воскресением; и вместо тления тел, поправших закон Его, облекает их в совершенную славу нетления. Эта милость – воскресить нас после того, как мы согрешили, выше милости – привести нас в бытие, когда мы не существовали»[90].

Эти слова преподобного, которые ни у кого из святых отцов Православной Церкви никогда не вызывали каких-либо сомнений, конечно, поражают. Ещё бы: не праведник, а грешник не в состоянии и представить себе благодать воскресения своего. Более того, Христос падшего в ад восставит в славе, вместо воздаяния праведного облекает их в совершенную славу нетления. Всеобщее воскресение, убеждён святой Исаак, упраздняет геенну: Где геенна, которая могла бы опечалить нас, грешников? – восклицает он.

А вот что пишут по этому вопросу другие святые отцы.

Святитель Ириней Лионский (II в.): «Христос пришёл не ради тех только, которые уверовали в Него, но для всех вообще людей, которые желали видеть Христа и слышать Его голос. Посему всех таковых Он во втором пришествии Своём прежде воздвигнет… воскресит и поставит в Своё Царство»[91].

«Мы научены, – пишет святой мученик Иустин Философ (II в.), – что Христос есть перворождённый Бога, и мы выше объявили, что Он есть Слово, Коему причастен весь род человеческий. Те, которые жили согласно с Словом, суть христиане, хотя бы считались за безбожников: таковы между эллинами – Сократ и Гераклит и им подобные, а из варваров – Авраам, Анания, Азария и Мисаил, и Илия и многие другие»[92].

А как оценить в свете этого вопроса библейскую историю о проповеди пророка Ионы в языческой Ниневии (Иона 1, 2)? И поверили ниневитяне Богу, и объявили пост, и оделись во вретища, от большого из них до малого (Иона 3, 5). И Бог принял покаяние язычников: Мне ли не пожалеть Ниневии, города великого, в котором более ста двадцати тысяч человек, не умеющих отличить правой руки от левой, и множество скота? (Иона 4, 11). Кто же крестил ниневийских язычников, насколько православной была их вера? Но Бог принял их покаяние и помиловал не просто же на миг земной жизни, но, без сомнения, даровал им Жертвой Крестной и жизнь вечную.

Святитель Григорий Богослов (†389) говорит: «Как многие из нас [христиан] бывают не от нас, потому что жизнь делает их чуждыми общему телу, так многие из не принадлежавших к нам бывают наши, поскольку добрыми нравами предваряют веру и, обладая самою вещью, не имеют только имени [христианина]»[93].

Преподобный Нектарий Оптинский (†1928) считал даже, что «простой индус, верящий во Всевышнего и исполняющий, как умеет, волю Его, – спасётся. Но тот, кто, зная о христианстве, идёт индусским путём, – нет»[94].

Принципиальный ответ на вопрос о том, кто спасётся, даёт Сам Господь Иисус Христос: Всякий грех и хула простятся человекам, а хула на Духа не простится человекам. Если кто скажет слово на Сына Челове­ческого, простится ему; если же кто скажет на Духа Святого, не простится ему ни в сем веке, ни в будущем» (Мф. 12, 31–32).

Святые отцы однозначно понимают эти слова. Например, святитель Феофан Затворник: «В том состоит хула на Духа Святого, когда кто делает неправое в то самое время, когда ум и совесть претят ему и не велят того делать»[95]. Пророк Исаия говорит: «Горе тем, которые зло называют добром, и добро – злом, тьму почитают светом, и свет – тьмою, горькое почитают сладким, и сладкое – горьким!» (Ис. 5, 20).

То есть хула на Духа Святого – это гордость, ожесточение и сознательная борьба против истины, правды, совести. Вообще святые отцы говорят: «Нет греха непростительного – кроме греха нераскаянного»[96]. Действительно, пока состояние гордыни господствует в человеке, он не способен к покаянию, следовательно, и к спасению. Все прочие грехи, даже отвержение Христа (слово на Сына Человеческого), если они совершаются по неведению, по человеческой слабости, по причине ложного воспитания и образования и проч., но не сопряжены с сознательным противлением правде и истине – простятся, поскольку ещё остаётся возможность покаяния, духовного изменения, исправления.

Итак, в этих словах Христовых заключена та мысль, что для всех, в том числе и для не принявших христианства, но не похуливших Духа Святого (то есть не погрешивших против правды, любви, совести) сохраняется возможность избежать вечных мучений и получения спасения.

Но вместе с тем апостол Павел предупреждает: Огонь испытает дело каждого… у кого дело сгорит, тот спасется, но так, как бы из огня (1Кор. 3, 13.15). Это прекрасный образ, показывающий, что и состояние спасения может быть различным. Для одного оно со славой и честью за подвиг праведной жизни, другой хотя и спасётся, но как бы из огня, поскольку всё им совершённое оказалось духовно бесплодным, скверным, бессмысленным – соломой (см. 1Кор. 3, 12), сгоревшей при первом же испытании огнём вечности. Подобное произойдёт и там с каждым человеком.

 

^ Зачем Христос нисходил в ад?

На этот вопрос вполне определённо отвечает и Священное Писание, и святые отцы.

Апостол Пётр пишет: Христос находящимся в темнице, сойдя, проповедал – не только ветхозаветным праведникам, но и некогда непокорным ожидавшему их Божию долготерпению, и погибшим при потопе во дни Ноя, мертвым, чтобы они, подвергшись суду по человеку плотию, жили по Богу духом (1Пет. 3, 19–20; 4, 6).

Преподобный Максим Исповедник объяснял эти слова апостола о сошествии Христа в ад так: «Писание называет “мёртвыми” людей, скончавшихся до пришествия Христа, например, бывших при потопе, во время столпотворения, в Содоме, Египте, а также и других, принявших в разные времена и различными способами многообразное возмездие и страшные беды Божественных приговоров. Эти люди подверглись наказанию не столько за неведение Бога, сколько за обиды, причинённые друг другу. Им и была благовествуема, по словам святого Петра, великая проповедь спасения – когда они уже были осуждены по человеку плотию, то есть восприняли, через жизнь во плоти, наказание за преступления друг против друга, – для того, чтобы жили по Богу духом (1Пет. 4, 6), то есть, будучи во аде, восприняли проповедь Боговедения, веруя во Спасителя, сошедшего во ад спасти мёртвых»[97]. То есть проповедь Спасителя будет продолжаться до скончания века всем усопшим от начала бытия человеческого.

И конечно, если благо жить по Богу духом было даровано грешникам ветхозаветным, естественно, этой милости удостоятся такие же грешники и всех последующих времён. Именно так объясняет это место послания апостола Петра епископ (впоследствии митрополит Варшавский) Георгий (Ярошевский, †1923): «Под мертвыми (1Пет. 4, 5) следует разуметь всех мёртвых ко дню последнего Суда Христова, то есть как слышавших слово евангельское во время земной жизни, так и не слышавших. Если бы Евангелие Христово не коснулось слуха всех умерших, то не все умершие подлежали бы и Суду Христову. Таким образом, в настоящем стихе даётся основание думать, что подобно тому как умершие до пришествия Христова на землю были оглашены проповедью Евангелия во аде через умершего и снисшедшего во ад Христа, так и умершие по пришествии Христовом, но не слышавшие на земле проповеди евангельской и не ведавшие Христа будут оглашены таковою проповедью во аде»[98].

Святитель Иннокентий (Борисов, †1857) в своём «Слове в Великую Субботу», обращаясь к тому же месту послания апостола Петра, делает вывод, что целью сошествия Христа в ад было выведение из него не только ветхозаветных праведников (как из иудеев, так и из всех других народов), но и «самых упорных душ». Вот как он пишет:

«Что было предметом проповеди во аде? Апостол не говорит об этом прямо. Но что другое могло быть предметом проповеди Спасителя, кроме спасения? Конец дела показывает и существо его. А концом проповеди во аде для самых упорных душ, каковы современники Ноя, долженствовало быть, по ясному свидетельству апостола, то, чтобы они, подвергшись суду – во время потопа – по человеку плотию, жили – теперь, после проповеди Христовой – духом (1Пет. 4, 6). Те, которые ожили духом, не могли уже быть оставленными среди жилища смерти, и Победитель смерти, сошедши во ад один, долженствовал извести с Собою многих. Если бы кто касательно сего усомнился дать полную веру аду, жалующемуся на то, что Он [Христос] при сем случае “погубил мертвецы, имиже царствова от века”[99], не может усомниться в свидетельстве Церкви, которая несомненно воспевает, что сошествием её Божественного Жениха во ад “истощены вся адова царствия”»[100]. То есть Своим сошествием в ад Спаситель, разрушив его, стал таким образом доступным всем прошедшим через врата смерти. И они, как и получившие спасение ветхозаветные люди, таким же образом смогут быть с Ним в Его Церкви, хотя бы и не могли в своей земной жизни уверовать в Христа и принять таинство Крещения.

Как такое может быть? Святитель Григорий Богослов объясняет: «Иные даже не имеют возможности и принять дара [Крещения] – или, может быть, по малолетству, или по какому-то совершенно не зависящему от них стечению обстоятельств, по которому не сподобляются принять благодати… Они, не принявшие Крещения, не будут у праведного Судии ни прославлены, ни наказаны, потому что хотя и не запечатлены, однако же и не худы. Ибо не всякий недостойный чести достоин уже наказания»[101].

При этом святитель объясняет, что для многих в силу глубокого порабощения грехам получение спасения окажется очень тяжёлым, равносильным испытанию огнём. Он пишет: «Может быть, они будут там крещены огнём – этим последним крещением, самым трудным и продолжительным, которое поедает вещество как сено и потребляет легковесность всякого греха»[102].

Подобную же мысль высказывает и святой Иустин Философ: «Поскольку те, которые делали всеобщее, естественное и вечное добро, приятны Богу, то и они, подобно прежде их жившим праведникам Ною, Еноху, Иакову и другим, во время воскресения спасутся чрез Христа нашего вместе с теми, которые этого Христа признали Сыном Божиим»[103].

О значении Жертвы Христовой пишет апостол Иоанн Богослов: Он есть умилостивление за грехи наши, и не только за наши, но и за грехи всего мира (1Ин. 2, 2). Ангел возвещает апостолам и всем людям: «Ниспровергнута смерть, воскрес Христос Бог, даровавший миру великую милость» (тропарь воскресный). По учению Церкви, Воскресением Христовым ад – как закрытая, образно говоря, тюрьма – перестал существовать, разрушены были «вереи» – узы, оковы ада. И не только для праведных, но и для неправедных проповедь Спасителя в аду стала радостной вестью избавления и спасения, а не проповедью «обличения за неверие и злобу», как вопреки святоотеческому учению утверждал знаменитый католический философ и святой Фома Аквинский, глубоко вложивший эту страшную мысль в учение Католической церкви, откуда она перекочевала и в православную литературу.

Об этом торжестве полной победы Христа над адом и спасении всего мира решительно сказано в знаменитом Пасхальном Слове: «Никто пусть не боится смерти; ибо освободила нас смерть Спасителя. Он истребил её, быв объят ею; Он опустошил ад, сошедши во ад». Контекст этой речи прозрачно ясен: не только праведникам, но и страдающим от своих страстей грешникам принесено избавление от вечной духовной смерти в грядущем всеобщем воскресении.

На утрене Страстной Пятницы слышим такие слова: «Рукописание наше [грехов] на Кресте растерзал еси, Господи, и, вменився в мертвых, тамошнего мучителя связал еси, избавль всех от уз смертных Воскресением Твоим».

В Великую Субботу на утрене: «Царствует ад, но не вечнует над родом человеческим…» (тропарь 6-й песни канона); «Христе, да от адова поглощения избавиши человечество» (тропарь пророчества); «Вси земнороднии возрадуются» (ирмос 5-й песни канона). Эта мысль звучит во множестве богослужебных текстов Октоиха, Триоди Постной и Цветной и других. На воскресной утрене слышим: «Днесь спасение миру бысть».

О свидетельстве Евангелия пишет святитель Григорий Палама (†1359): «Слово Божие приняло плоть такую, какая у нас, и хотя совершенно чистую, однако смертную и болезненную, и ею, как богомудрою “приманкой”, Крестом поймав началозлобного змия, освободило от него весь человеческий род; ибо когда тиран пал, всё тиранствуемое освободилось; и это – именно то, что Сам Господь в Евангелиях говорит: связан сильный, и расхищены сосуды его»[104].

Об этом ясно пишут апостолы. Во избежание ложного понимания цитируемых далее их слов приводим святоотеческое их толкование. (Слова апостола Петра (1Пет. 3, 19–20; 4, 6) и их толкование прп. Максимом Исповедником см. выше в этой главе).

Апостол Павел:

Блаженный Феофилакт Болгарский (XIXII вв.) объясняет это место: «Через оправдание единого Христа на всех людей излилась благодать, дающая им и оправдание вместо греха и жизнь вместо смерти»[105].

Блаженный Феофилакт истолковывает эти слова: «Когда же спасены язычники, спасутся, соревнуя им, и иудеи, и таким образом все будут помилованы»[106].

Блаженный Феодорит Кирский (†457) объясняет: «Обратите внимание на основание рода, и увидите, что за прародителем последовали и потомки, и все стали смертными; потому что он приял смертность. Так всё естество человеческое последует за Владыкою Христом и приобщится воскресения».

Блаженный Феофилакт: «Некоторые же говорят, что этим, то есть покорностью всего, означается прекращение зла. Ибо когда не будет греха, очевидно, что Бог будет всё во всех… все будем богоподобны, все будем вмещать в себе Бога, и только Его»[107].

Святитель Феофан Затворник: «Когда тление таким образом изгнано будет из всех областей бытия и всюду воцарится бессмертная жизнь, тогда всё преисполнено будет радостью жизни»[108].

Блаженный Феофилакт объясняет: «Отец примирил нас с Собою… показавший такую близость к людям, что не только не наказал их, но и примирился с ними, и не только простил их, но и не вменил им грехов. Ибо если бы Он захотел требовать отчёта, то все погибли бы».

Святитель Феофан: «Как же Он примирил? Оставив им согрешения. Ибо иначе бы не был друг. Потому апостол и сказал далее: “Не вменяя им прегрешений их”. А если бы Он захотел требовать отчёта во грехах наших, то все мы погибли бы. Но, при таком множестве грехов наших, Он не только не потребовал нам наказания, но и примирился с нами; не только оставил грехи наши, но и не вменил нам»[109].

Блаженный Феофилакт: «Ибо все мы были повинны греху и наказанию, но Он на кресте разрушил грех и наказание»[110].

Это предвозвещал и древний пророк Исаия:

Об этой окончательной победе Христа над адом и смертью пишет в своих творениях и целый ряд святителей.

Амвросий Медиоланский (†397):

«Грешник по смерти пройдёт через страдание огня, дабы, быв очищен огнём, он спасся и не мучился непрестанно»[111].

Амфилохий Иконийский (†340): «Когда явился аду, Он разорил гробницы его и опустошил хранилища… все были отпущены… все побежали за Ним… воссиял свет и рассеялась тьма. Ибо можно было видеть всякого узника узревшим свободу и всякого пленника радующимся о воскресении»[112].

Афанасий Великий: «Он Тот, Который древле вывел народ из Египта, а напоследок всех нас, или, лучше сказать, весь род человеческий искупил от смерти и возвёл из ада»[113].

Афанасий (Сахаров, †1962): «Для меня дороже всего Православие. Я не могу его и сравнивать с каким-либо другим исповеданием, с какой-либо другой верой. Но я не дерзаю сказать, что все неправославные погибли безнадёжно. У Господа многая милость, и многое у Него избавление»[114].

Василий Великий: «Ибо Господу надлежало вкусить смерть за всякого и, став умилостивительною жертвою за мир, всех оправдать Своею кровью»[115].

Григорий Богослов: «Будет Бог всё во всём (1Кор. 15, 28) до времен совершения всего [буквально «восстановления всего» (греч. ἀποκαταστάσεως πάντον) – Деян. 3, 21]…когда и мы, которые теперь, по своим движениям и страстям, или вовсе не имеем в себе Бога, или мало имеем, – перестанем быть многим, но сделаемся всецело богоподобными, вмещающими в себе всецелого Бога и Его единого. Вот то совершенство, к которому мы поспешаем! И о нём-то особенно намекает сам Павел: Нет ни эллина, ни иудея… но всё и во всём Христос (Кол. 3, 11[116].

Григорий Нисский: «По совершенном устранении зла из всех существ, во всех снова воссияет боговидная красота, по образу которой были мы созданы в начале»[117]. «Писание научает совершенному уничтожению порока; ибо если во всех существах будет Бог, то, без сомнения, не будет в существах порока»[118].

Епифаний Кипрский (†403): «За нас Пострадавший, снисшедши в преисподнюю, вывел пленные души и ад соделал пустым»[119].

Иоанн Златоуст в Слове на утрене Святой Пасхи: Христос «опустошил ад, сошедши во ад; ад упразднён… умерщвлён… низложен… связан… Смерть! Где твоё жало? Ад! Где твоя победа? Воскрес Христос – и ты низложился. Воскрес Христос – и пали бесы… Воскрес Христос – и мёртвого ни одного нет во гробе». Златоуст даже так говорит об адовых темницах: «Ибо они были поистине тёмными, пока не сошло туда Солнце справедливости, не осветило и не сделало ад небом. Ибо где Христос, там и небо»[120].

Феодорит Кирский в толковании на слова апостола Павла будет Бог всё во всём писал: «Так, наконец, будет Бог всё во всём, когда все избавлены будут от грехопадений и к Нему обратятся, и не будут уже принимать в себя наклонности к худшему».

Феофан Затворник, объясняя слова апостола Павла: Христос за всех умер (2Кор. 5, 15), пишет: «Апостол разумеет не верующих только, но всех людей, живущих во всякое время». «Всех людей, говорит, понимаем мы теперь не как плоть и кровь: родился, жил и умер, – а как лица, предназначенные воспринять в себя начала Божественной жизни, в залог воскресения и преславной жизни в нетлении… Дело жизни о Христе Иисусе, или духовного в Нём оживления человечества, только началось при апостолах; в массу человечества положена только закваска и проникла лишь ближайшие слои, но так как она предназначена была проникнуть всё, то святой Павел в этом начатке оживления человечества мог созерцать уже оживлённым и всё его».

Он же писал: «Бог не лицемерен и будет судить всякого по тому закону, который он сознавал для себя обязательным»[121].

Такое же понимание этого вопроса находим у многих преподобных.

Ефрем Сирин, например, не сомневается, что «во гласе Господа [при сошествии в ад] ад получил предуведомление приготовиться к последующему Его гласу [во Втором Пришествии], который совершенно упразднит его»[122].

Иоанн Лествичник: «Всех одарённых свободною волею Бог есть и жизнь, и спасение всех, верных и неверных, праведных и неправедных, благочестивых и нечестивых, бесстрастных и страстных… ибо нет лицеприятия у Бога (Рим. 2, 11)[123]. В другом слове он пишет: «Хотя не все могут быть бесстрастны, однако спастись и примириться с Богом всем не невозможно»[124].

Исаак Сирин (приведём ещё раз его памятные слова): «Эта милость – воскресить нас после того, как мы согрешили, выше милости – привести нас в бытие, когда мы не существовали»[125].

Максим Исповедник: «Тогда же повреждённые силы души с течением времени сбросят память о зле, укоренённом в душе, и, приближаясь к пределу всех веков и не находя места покоя, душа придёт к Богу, у Которого нет предела; и таким образом благодаря знанию, а не соделанному добру, душа воспримет свои силы обратно и будет восстановлена [греч. αποκαταστηναι] в своём изначальном состоянии, и тогда станет ясно, что Создатель никогда не был причастен ко греху»[126].

Силуан Афонский (†1938): «Мы должны иметь только эту мысль – чтобы все спаслись»[127]. Однажды к преподобному Силуану пришёл некий монах-пустынник, который говорил: «Бог накажет всех безбожников. Будут они гореть в вечном огне». Пустыннику эта идея доставляла нескрываемое удовольствие. Но старец Силуан ответил с душевным волнением: «Ну скажи мне, пожалуйста, если посадят тебя в рай и ты будешь оттуда видеть, как кто-то горит в адском огне, будешь ли ты покоен?» «А что поделаешь, сами виноваты», – ответил пустынник. Тогда старец сказал со скорбью: «Любовь не может этого понести… Надо молиться за всех»[128].

Таковы свидетельства апостолов и святых отцов[129]. И невозможно предположить, чтобы эти апостолы, святители, преподобные не понимали Евангелия или, что совершенно невероятно, сознательно противились Христу, уча о конечности мучений непокорных и духовно мёртвых и «спасении всех, верных и неверных, праведных и неправедных, благочестивых и нечестивых, бесстрастных и страстных». Очевидно, что именно так им было открыто Духом Святым.

Их мысли – не поэзия и не красивые слова, но твёрдая вера в реальность наступившей новой жизни, принесённой человечеству Жертвой Христовой. Все они говорят с полной определённостью о том, что этой Жертвой не только праведно жившие, но даже и мёртвые, некогда непокорные, были и будут освобождены из ада, хотя и пройдут в нём огненное очищение от страстей. Эта полная победа над адом и смертью догматически точно показана на древней иконе Воскресения, где ад разрушен сошедшим в него Христом, и Он подаёт Свои руки и праведникам, и грешникам, выводя их из ада.

Но важно при этом подчеркнуть, что святые писали о конечности геенских мучений совсем не в духе осуждённого Пятым Вселенским Собором оригеновского понимания апоката́стасиса[130]. Ориген говорил о предсуществовании душ и их переселении в новые и новые тела, о бесконечно повторяющемся разрушении и восстановлении всего бытия…

Вот как об этом пишет иеромонах (ныне митрополит) Иларион (Алфеев): «VI Вселенский Собор включил имя св. Григория Нисского в число “святых и блаженных отцов”, а VII Вселенский Собор даже назвал его “отцом отцов”. Что же касается Константинопольского Собора 543 г. и V Вселенского Собора, на которых был осуждён оригенизм, то весьма показательно, что, хотя учение Григория Нисского о всеобщем спасении было хорошо известно Отцам обоих Соборов, его не отождествили с оригенизмом. Отцы Соборов сознавали, что существует еретическое понимание всеобщего спасения (оригенистический апокатастасис, находящийся в связи с идеей предсуществования душ), но существует и его православное понимание, основанное на 1Кор 15, 24–28»[131].

Однако и апостолы, и святые отцы, в том числе и только что приведённые, в других случаях пишут столь же определённо и о вечности мучений. И также нет сомнений, что в них это говорил голос Духа Божьего. Как же всё это понимать и каково в итоге учение Церкви?

Чтобы ответить на данный вопрос, необходимо обратиться непосредственно к самим свидетельствам Церкви.

Поскольку в богословской, учебно-богословской и церковно-публицистической литературе тексты о вечности мучений широко представлены, то здесь нет необходимости приводить их.

 

^ Тайна вечности

В Священном Писании и у святых отцов многие вопросы, относящиеся к пониманию того мира, нередко раскрываются диалектически. Причина этого достаточно очевидна.

Во-первых, наше сознание в настоящем состоянии не способно понять реальности того мира. Во-вторых, наш понятийный язык обусловлен кру́гом явлений этого мира и потому наталкивается на непреодолимые препятствия для описания явлений мира духовного. (Даже в своём мире не можем разобраться: что такое время, каково пространство и т.д. – и придумываем аналогии, часто взаимоисключающие). Вспомним ещё раз слова апостола Павла о том, что он был восхи́щен в рай и слышал неизреченные слова, которых человеку нельзя пересказать (2Кор. 12, 4). А преподобный Симеон Новый Богослов – напомним и его мысль – объясняет: «Люди приводят человеческие понятия, и вещи, и слова и думают, что изображают Божественное естество, – то естество, которого никто из ангелов, ни из людей не мог ни увидеть, ни наименовать»[132]. По этой, в частности, причине и в святоотеческом учении, как и в Священном Писании, нет однозначно выраженного учения о вечной участи человечества. Она остаётся для нас такой же тайной, как и многое другое в том мире.

Но поскольку не говорить о Боге и Его Промысле о человеке невозможно, ибо на этом зиждется всё учение христианской религии, то и возникают формально противоречивые суждения.

Например, в Библии и у святых отцов встречаем множество слов о гневе Божьем, Его наказаниях, даже о мести грешникам. Но те же святые одновременно говорят и прямо противоположное. Например, преподобный Антоний Великий, как мы уже помним, писал: «Живя добродетельно – мы бываем Божиими, а делаясь злыми – становимся отверженными от Него; а сие не то значит, чтобы Он гнев имел на нас, но то, что грехи наши не попускают Богу воссиять в нас, с демонами же мучителями соединяют»[133].

Преподобный Иоанн Кассиан Римлянин даже так писал: Бог «не может быть ни огорчён обидами, ни раздражён беззакониями людей»[134]; и кстати вспомним ещё более сильные его слова, приведённые ранее: «Без богохульства нельзя приписывать Ему и возмущение гневом и яростью»[135].

Другая серьёзная причина такой двойственности суждений заключается в том, что Откровение возвещалось применительно к уровню развития разных людей.

Святитель Иоанн Златоуст, как помним, объясняет: «Когда ты слышишь слова “ярость и гнев” в отношении к Богу, то не разумей под ними ничего человеческого: это слова снисхождения. Божество чуждо всего подобного; говорится же так для того, чтобы приблизить предмет к разумению людей более грубых»[136].

Подобные же противоречивые суждения видим и в Писании, и у святых отцов по вопросу о вечных муках. Поэтому Церковь ни на одном Соборе, в том числе и на V Вселенском (553 г.), осудив оригенизм, не осудила ни одного из святых отцов, писавших о полном уничтожении ада Жертвой Христовой, ни их сочинения, ни богослужебные тексты, в которых содержались эти же мысли. Церковь не осудила и Отцов, писавших о вечности мучений грешников.

Эту неоднозначность учения Писания и Отцов о проблеме ада священник Павел Флоренский назвал «антиномией геенны». Её пытались разрешить многие русские православные мыслители, такие как: прот. Александр Туберовский, свящ. Анатолий Жураковский, прот. Сергий Булгаков, Е.Н. Трубецкой, В.И. Экземплярский, Н.Ф. Фёдорови другие. Своего рода итоги исследования этой проблемы подвёл Н.А. Бердяев: проблема ада, писал он, «есть предельная тайна, не поддающаяся рационализации»[137].

Главная причина таких выводов заключается в том, что мыслители, к сожалению, мало обращались к святоотеческому пониманию Писания и психологии человека. Эта тайна становится понятной только исходя из цели Откровения, которое говорит лишь то, что необходимо для спасения человека. И рассмотрение её именно в этом ключе действительно показывает необходимость только такого изъяснения этой тайны человеку.

Двойственный характер свидетельств Священного Писания и святоотеческого учения о конечной участи человека, когда ни один из вариантов не утверждается в качестве безусловно истинного и не отрицается, при постоянном призыве к жизни по заповедям Христовым, оказывается для верующего единственно верным средством сохранения за ним полноценной нравственной свободы. Ибо вера в спасение только праведников может любого христианина, естественно, видящего себя грешным, привести в отчаяние и даже довести до полного отступления от христианской жизни. Но и вера в безусловность своего спасения способна развратить человека. То есть в любом случае знание своей вечной участи для подавляющего числа людей явилось бы духовной катастрофой. Оно полностью парализовало бы свободу человека в важнейшей стороне его жизни – духовно-нравственной. Легко представить себе, например, как изменилось бы наше поведение, если бы мы узнали, в какой точно день и час умрём.

Знание будущего налагает на поведение человека, не освободившегося от страстей и пристрастий, железные узы. Потому Господь и открыл эту тайну вечности человеку в такой удивительной форме, чтобы он остался вполне свободным в своём духовном самоопределении, свободным в решении главного вопроса жизни: веры в Бога и вечную жизнь личности или веры в её вечную смерть. Только в таком виде она может быть спасительной для человека, ибо оставляет ему единственно разумный путь жизни – путь веры. И становится понятным, насколько психологически глубоки слова Христа, сказанные апостолу Фоме: Ты поверил, потому что увидел Меня; блаженны невидевшие и уверовавшие(Ин. 20, 29).

Святитель Григорий Нисский прекрасно объясняет смысл этой тайны будущего: «Посредством наших свойств, – пишет он, – Провидение Божие приспосабливается к нашей немощи, чтобы наклонные ко греху – по страху наказания удерживали себя от зла; увлечённые прежде грехом – не отчаивались в возвращении через покаяние»[138].

Но эта двойственность свидетельств о тайне вечности ставит серьёзный вопрос перед точкой зрения, утверждающей, что Церковь учит о спасении только праведников Православной Церкви и о вечных мучениях всех прочих, оказавшихся в земной жизни вне её. (Только в настоящий момент на земном шаре живёт свыше 7 миллиардов человек, православных же около 250 миллионов, из которых лишь 10% воцерковлённых, а сколько из них праведных? Но если спасутся только праведники Православной Церкви, то получается, что Бог сотворил фактически всё человечество для вечных мучений?!) Не искажается ли таким учением смысл Жертвы Христовой, спасшей, оказывается, лишь каплю в море человеческом? Не подрывается ли беспрецедентное в истории религии учение о Боге-Любви, создавшем человека для вечного блага? И как вообще понимать то упорство, с которым отстаивается мысль о бесконечности мучений, несмотря на огромное число противоположных свидетельств?

Преподобный авва Исаия Отшельник предупреждал: «Кто понимает и исполняет слова Писания по своему разуму, настаивая упорно, что именно так следует понимать и исполнять их, тот не ведает славы и богатства Божиих. Напротив того, кто и понимая говорит: “Не знаю с точностью слова Божия, потому что я ограниченный человекˮ, – тот воздаёт славу Богу. В нём будет обитать слава Божия соответственно его преуспеянию и смиренномудрию»[139].

Мудрая же двойственность Откровения об этом главном вопросе человеческой жизни снимает с Православной Церкви печать тяжёлого обвинения в будто бы безусловности её учения о вечной гибели всего (за ничтожным исключением) человечества.

 

^ Если муки не вечны

Если в конечном счёте все спасутся, то естественно могут возникнуть вопросы: не обесценивается ли в таком случае значение православной веры; не всё ли равно вообще, как верить; не теряют ли своего значения заповеди, нравственные требования и весь характер жизни?

Учение Церкви вполне определённо отвечает на эти вопросы, говорит о том, что́ по смерти тела ожидает душу человека, жившего нечестно, эгоистично, безнравственно.

Первое. Церковь предупреждает, что когда душа входит в мир вечности, то там обнажаются не только все её мысли, намерения, чувства, желания, но и все скрытные постыдные дела (2Кор. 4, 2). И это произойдёт не в каком-то тёмном уголке Вселенной, но при полном свете, перед своей совестью и Богом, перед лицом ангелов и святых, близких и родных людей. Понятно, какой стыд и позор придётся тогда перенести нашему «я»! И от этой пытки никто и никуда скрыться не сможет.

Игумен Никон (Воробьёв) однажды в своей проповеди привёл такой пример. Представьте себе площадь, наполненную вашими родными, членами вашей семьи, друзьями, знакомыми и коллегами, а вы стоите перед ними на высоком помосте, рядом с которым находится яма, наполненная грязной, отвратительной жидкостью. И вдруг с вашей души сдёргивается завеса непроницаемости и перед всеми открываются все её тайники: лицемерие, ложь, обман, зависть, похоть, неверность и прочее. Не броситесь ли вы тогда в эту зловонную яму, лишь бы скрыться от позора?

Вот что станет действительно наказанием для тех «умных страусов», которые при жизни прятались от своей совести в песок самоуспокоения: «Муки же будут не вечны…» Реальность такого наказания подтверждена опытом многих людей, переживших на себе подобную пытку.

Второе. Святитель Григорий Нисский писал: «Не тело причина страстей, но свободная воля, производящая страсти»[140], то есть их источником является не тело, а душа. Сам Господь сказал: Исходящее из уст – из сердца исходит – сие оскверняет человека, ибо из сердца исходят злые помыслы, убийства, прелюбодеяния, любодеяния, кражи, лжесвидетельства, хуления – это оскверняет человека (Мф. 15, 18–20).

Даже самые грубые плотские страсти коренятся в душе, хотя бы их орудием и было тело. Поэтому со смертью тела страсти, взращённые в душе свободной волей, не исчезают. С ними входит человек в мир вечности. И что тогда ожидает его душу? Там – напомним слова игумена Никона – «страсти в тысячу раз более сильные, чем на земле, будут как огнём палить без какой-либо возможности утолить их»[141].

А когда человек весь в страстях? Трудно даже представить, какие страдания наступают для него в вечности! А поскольку со смертью тела отнимается и воля, то у души не остаётся «никакой возможности утолить» страсти и избежать ужаса бесов.

Третье, о чём заблаговременно предупреждает Церковь. Душа, порабощённая страстям, особенно доступна и уязвима для действия злых духов, которые разжигают и усиливают их действие. И поскольку со смертью тела у души отнимается воля, то она, будучи рабыней страстей, не может противостоять бесам. И тогда невозможно даже представить себе, какие страдания наступают для бедной души! Опыт подвижников, соприкасавшихся с бесами, говорит о непередаваемом страхе, который душа испытывает при одном только их приближении – они гнусны, ужасны, тошнотворны. Игумен Никон писал, что «от одного взгляда на них можно сойти с ума»[142].

Четвёртое. Православие указывает ещё на одну серьёзную причину, почему не «всё равно, как жить», если даже в конечном счёте человек и спасётся. Ибо состояние спасения может быть очень разным. Преподобный Иоанн Кассиан Римлянин приводит слова аввы Херемона: «Большое различие между теми, которые получат помилование, и теми, которые удостоятся наслаждаться славным видением Бога»[143]. Об этом писал, как мы уже помним, апостол Павел: Строит ли кто на этом основании из золота, серебра, драгоценных камней, дерева, сена, соломы, – каждого дело обнаружится; ибо день покажет, потому что в огне открывается, и огонь испытает дело каждого, каково оно есть. У кого дело, которое он строил, устоит, тот получит награду. А у кого дело сгорит, тот потерпит урон; впрочем, сам спасется, но так, как бы из огня (1Кор. 3, 12–15).

Что значит спастись как бы из огня? Только тот, кто никогда не испытывал ожогов и не видел сильно обожжённых, может легкомысленно относиться к временному страданию. Тяжелейшие боли испытывают такие люди! И никто из них ни за какие блага не согласился бы вновь подвергнуться такой беде. Сожжение всегда было одной из самых страшных казней. Апостол и приводит этот образ, чтобы показать весь ужас страданий, которые придётся перенести человеку, построившему дом своей жизни из дерева, сена, соломы – страстей и пороков. Сам он хотя и спасётся, но как бы из огня!

Если хотя бы одна эта мысль дошла до сознания человека, то, без сомнения, он стал бы совсем по-иному относиться к самообману: «Здесь пожить в своё удовольствие, а тамведь – не вечные мучения!»

Пятое. Как может чувствовать себя человек, оказавшийся перед лицом того, кто за него пошёл на пытки и казнь, а он в ответ предал его? Трудно даже представить себе его стыд и ужас. Но не то же ли самое испытает человек, когда там откроются ему те страдания, которые перенёс Христос, спасая его от вечных мучений, а он отверг Его своей жизнью?

Шестое. С душой нераскаянного человека в загробной жизни происходит то же, что с человеком, который отдал все свои средства на какое-то дело и в результате увидел, что допустил роковую ошибку – всё пропало. Какое беспросветное отчаяние охватывает его тогда! Многие кончают жизнь самоубийством. Подобное состояние переживёт и душа, когда ей откроется, что все её мечты и страсти, надежды и достижения – всё это ничего не стоящие пустышки, мишура, а часто и откровенная грязь, из-за которых она теряет радость вечной жизни. Возможно, что это по́зднее разочарование будет для неё самым тяжёлым страданием.

Только любовь Спасителя останется для неё последней надеждой.

Все эти предупреждения показывают, какую роковую ошибку совершает человек, легкомысленно надеющийся на невечные страдания. За какие блага согласился бы такой «смельчак» оказаться, хотя бы временно, в руках садистов или в полыхающем огне? Не отдаст ли он всё, что имеет, лишь бы избавиться от нестерпимых страданий?! Итак, не всё равно, как верить и как жить, если и все спасутся. Православие, будучи религией любви, напоминает человеку: «Внезапно Судия прии́дет, и коего́ждо деяния обнажатся» (утренняя молитва, по-русски: «Внезапно Судья придёт, и дела каждого станут явны»). Поэтому, пока не поздно, пока есть время, призывает оно, приложи, человек, все силы к тому, чтобы здесь жить по совести, здесь омыться покаянием – и таким образом там избавиться от тяжёлых, хотя бы и не вечных, страданий.

Святой Исаак Сирин предупреждает: «Остережёмся в душах наших, возлюбленные, и поймём, что хотя геенна и подлежит ограничению, весьма страшен вкус пребывания в ней, и за пределами нашего познания – степень страдания в ней»[144].

***

 

^ ВОПРОСЫ О ВЕЧНОСТИ

– Не получается ли, что человек, отвергший Бога и оказавшийся в аду, попадает в сродную своему духовному состоянию среду и потому ему там бывает тоже хорошо?

– Состояние человека, отвергшего Бога, – это состояние власти страстей. А что такое страсти, все мы знаем. Каково, например, человеку, который находится в лютой злобе, – хорошо ему? А как мучает ревность, а зависть! Помните у Данте:

Так завистью кипела кровь моя,

что если было хорошо другому,

ты видел бы, как зеленею я…

Ад – это, как говорит Христос, огонь неугасающий и червь неусыпающий распалённых страстей и бесовских нападений. И при этом там нет никакой возможности ни укротить их, ни насытить. Так что атмосфера ада, хотя и естественна для такого человека, тем не менее будет атмосферой непрерывных страданий от бессильной злобы и прочих неудовлетворённых страстей. Святой Исаак Сирин называет и другую причину геенских страданий: «Мучимые в геенне поражаются бичом [Божественной] любви! И как горько и жестоко это мучение любви! Ибо ощутившие, что погрешили они против любви, терпят мучение, большее всякого приводящего в страх мучения; печаль, поражающая сердце за грех против любви, мучительнее всякого возможного наказания».

Так что едва ли там будет хорошо даже антихристу.

– Вы упомянули, что тьма кромешная – это состояние вне Бога. У отца Георгия Флоровского я прочитал цитату кого-то из святых отцов, где шла речь о том, что человеческая душа бессмертна лишь относительно – поскольку эту жизнь даёт ей Бог. Но если тьма кромешная – это состояние вне Бога, то есть без Бога, следовательно, душа умирает и ада для неё не будет?

– Действия благодати Божией на человека очень различны. Есть благодать обóжения человека, которая очень различна по степени своего присутствия в разных людях (например, с одной стороны, у правого разбойника, познавшего Бога только перед самой смертью – и, с другой, у Пресвятой Богородицы). А есть благодать, поддерживающая существование всего сотворённого, в том числе и любого грешника, и демона – её можно бы назвать бытийной. Она пронизывает весь сотворённый мир, и её действие не зависит от духовного состояния человека. Она присутствует и во тьме кромешной. Пророк Давид восклицает: Куда пойду от Духа Твоего, и от лица Твоего куда убегу? Взойду ли на небо – Ты там; сойду ли в преисподнюю – и там Ты (Пс. 138, 7–8). Поэтому даже в состоянии вне Бога, если таковое возможно, бытие человека тем не менее сохранится. Ибо мы Им живем, и движемся, и существуем (Деян. 17, 28).

– Как я смогу наслаждаться в Царстве Божьем, зная, что мои близкие мучаются в аду?

– Ваш вопрос нередко приводят в качестве аргумента против вечности ада. При