Христианство – это не философия...

О Литур­гии

(пере­пе­чатка кон­спекта лекции диа­кона Андрея)

Хри­сти­ан­ство – это не фило­со­фия. В хри­сти­ан­ской Церкви есть своя фило­со­фия. Но жизнь хри­сти­а­нина не исчер­пы­ва­ется фило­со­фией, и она не пита­ется фило­со­фией и не осно­вы­ва­ется на ней. Фило­со­фия есть некая при­клад­ная дис­ци­плина для Церкви, скорее мис­си­о­нер­ского харак­тера. Хри­сти­ан­ство есть рели­гия. Задача любой рели­гии – найти путь еди­не­ния с Боже­ством. И этот путь и сте­пень еди­не­ния разные рели­гии пони­мают раз­лично. В неко­то­рых – над­ле­жа­щая мера еди­не­ния с Богом – это слу­шать Его запо­веди и испол­нять Его закон. Но хри­сти­ан­ство с таким тол­ко­ва­нием закон­ни­че­ства не согласно. Мало испол­нять запо­веди Божии и соблю­дать некие риту­алы, при­но­сить некие жертвы и хра­нить запо­веди. Сердце чело­века жаждет, чтобы Бог дей­ство­вал во мне. Не просто в мире, не просто в соседе или в вели­ком подвиж­нике древ­но­сти. Мое сердце хочет, чтобы Хри­стос дей­ство­вал во мне, а не только в ком-то другом, пусть даже очень почи­та­е­мом чело­веке.

На эту жажду лич­ного, непо­сред­ствен­ного обще­ния с Богом Еван­ге­лие отве­чает – не просто воз­ве­ще­нием о том, что Хри­стос когда-то вопло­тился.

Когда мы про­буем друг другу, нам самим объ­яс­нить таин­ство Христа, таин­ство Церкви, мы часто нахо­дим какие-то фор­мулы, кото­рые очень понятны, ярки, и в своей ярко­сти таят иску­ше­ние, таят соблазн. Потому что можно купиться на них, и они засло­нят поиск боль­шей глу­бины. Так и сего­дня – часто люди вполне бла­го­че­сти­вые и цер­ковно настро­ен­ные, пробуя пояс­нить, что про­ис­хо­дит в Пра­во­слав­ной Церкви, почему у нас есть таин­ства и т.д. – гово­рят о том, что Гос­подь освя­щает мир, освя­щает наши дары, воду, масло, хлеб и вино. И эти освя­щен­ные дары Он дает нам, чтобы через них и мы были освя­щены. И основ­ная идея – Гос­подь дает людям Свою бла­го­дать, мы эту бла­го­дать должны при­нять, чтобы она нас меняла и в нас воз­рас­тала. Это очень пра­вильно и спра­вед­ливо.

Но когда этих раз­го­во­ров ста­но­вится очень много, и когда этими раз­го­во­рами огра­ни­чи­ва­ется кру­го­зор хри­сти­а­нина, тогда воз­ни­кает вопрос – все хорошо, а вопло­щаться зачем надо было Богу? Что Ему мешало изда­лека словом Своим освя­тить хоть все Мерт­вое море? Берите, пейте от него все – источ­ник воды живой… Или взять и освя­тить какие-нибудь, скажем, амбары зерна. При­мите, вку­сите, пусть вон тот склад № 5 будет телом Моим. При­мите от него вси! Почему недо­ста­точно было такого дистан­ци­он­ного посла­ния Боже­ствен­ной энер­гии в мир, почему Ему Самому надо было прийти к нам?

Дело в том, что хри­сти­ан­ство гово­рит не просто о том, как Бог спа­сает людей, освя­щает их, оправ­ды­вает, пома­зует. Есть две основ­ные рели­ги­оз­ные схемы.

1 – это рели­гии само­спа­се­ния. Это ряд индий­ских рели­ги­оз­ных школ, других язы­че­ских прак­тик, совре­мен­ный оккуль­тизм. Ты сам – почти бог, ты сам можешь раз­вить в себе такие спо­соб­но­сти, что ты вой­дешь в мир богов.

И есть другой вари­ант (2) – когда чело­век счи­тает, что Бог ему все дал, и чело­век должен только слу­шаться. Может быть, в исламе так. Там чело­век ничего для Бога сде­лать не может, он должен только не выхо­дить за рамки тех запо­ве­дей, кото­рые Он пред­пи­сы­вает. И если он будет жить, соблю­дая пра­вила жизни в этом обще­жи­тии, то Бог его при­ве­дет в вечные оби­тели.

А вот хри­сти­ан­ство сов­ме­щает в себе обе эти инту­и­ции. Итак, с одной сто­роны, Бог дей­ствует в чело­веке, но этот дар Божий дей­ствует не просто сам по себе. Это спе­ци­фика пра­во­слав­ного пони­ма­ния бла­го­дати. Бла­го­дать дается чело­веку, чтобы уси­лить его соб­ствен­ные дей­ствия. Прин­цип синер­гии. Бла­го­дать укреп­ляет, пре­об­ра­зует есте­ствен­ные спо­соб­но­сти чело­века. И бла­го­дать чело­век должен своим подви­гом при­нять и взрас­тить в себе ее.

Итак, спа­се­ние и освя­ще­ние не может быть нам просто подано извне. Оно должно быть твор­че­ски вос­при­нято изнутри. Поэтому то, что про­изо­шло между Богом и людьми, та тра­ге­дия, кото­рая про­изо­шла в наших отно­ше­ниях, во грехе Адама и во всех после­ду­ю­щих грехах чело­ве­че­ства – тра­ге­дия в том, что про­стран­ство смерти раз­верз­лось между миром людей и Богом. И это про­стран­ство смерти нельзя было отме­нить декла­ри­ро­ва­нием, зачи­ты­ва­нием небес­ного декрета. «Я, люди, на вас больше не сер­жусь и не гне­ва­юсь, Я вас прощаю…» Ника­ких судеб­ных реше­ний здесь было бы недо­ста­точно. Эту про­пасть нельзя было просто запол­нить и чело­ве­че­ской дея­тель­но­стью. Иначе полу­чи­лась бы Вави­лон­ская башня – образ явно нега­тив­ный в Библии – когда люди сами, своими уси­ли­ями про­буют долезть до неба. Люди утра­тили Бога, и поэтому именно Бог к ним должен был прийти. И Бог сходит на землю. Но сходит не просто Сам по Себе, а сходит через чело­века.

Ведь гре­хо­па­де­ние про­изо­шло из-за того, что чело­ве­че­ская воля не поже­лала вполне быть с Богом. Это смысл любого греха. «Я буду жить иначе, чем воля Божия меня при­зы­вает». Это источ­ник греха. Исце­лить же чело­века – значит испра­вить этот источ­ник греха. Потому что бес­по­лезно чинить послед­ствия, латать их. Надо исце­лить сам корень греха, а этот корень – в нашей воле. А беда в том, что чело­ве­че­ская воля при­выкла гре­шить.

С одной сто­роны, ока­зы­ва­ется, что если чело­ве­че­ская воля в Адаме не была направ­лена к Богу, и в этом был грех – значит, Бог не может вторг­нуться в наш мир для исправ­ле­ния потом­ков Адама без нашего жела­ния, без того, чтобы воля чело­ве­че­ская все­цело согла­си­лась: да, Гос­поди, приими и […] Поэтому и необ­хо­димо было един­ство Бога и чело­века, в Боже­ствен­ном дей­ствии устро­е­ва­ю­щее наше спа­се­ние.

Вот отсюда – потреб­ность в Бого­че­ло­ве­че­стве, в Бого­че­ло­веке, в кото­ром бы вся пол­нота Боже­ства оби­тала бы телесно, в Кото­ром было бы две воли, во вза­им­ном любов­ном порыве устрем­лен­ные друг ко другу, во вза­им­ном послу­ша­нии, если хотите. Ибо здесь поис­тине вза­им­ное послу­ша­ние. По слову Иоанна Зла­то­уста, Бог ста­но­вится слугой для нашего спа­се­ния и поэтому вопло­ща­ется, но и чело­ве­че­ская воля Иисуса все­цело отда­ется во испол­не­ние Тро­ич­ной воли, Боже­ствен­ной воли Христа.

Это соеди­не­ние про­изо­шло. Оно прошло даже страш­ные испы­та­ния Геф­си­ман­ского сада и Гол­гофы. Дальше стоит вопрос – как сде­лать так, чтобы тот дар, то чудо, кото­рое про­изо­шло во Христе, стало доступно для всех осталь­ных?

Пат­ри­стика раз­ли­чает две чело­ве­че­ские воли. У каж­дого из нас есть воля при­род­ная. Это есте­ствен­ная «гра­ви­та­ция», стрем­ле­ние чело­ве­че­ской души. И тела, между прочим, тоже. Напри­мер, стрем­ле­ние удо­вле­тво­рить чув­ство голода, стрем­ле­ние к любви, стрем­ле­ние к зна­ниям, совест­ное чув­ство, жажда позна­ния… Это все благие есте­ствен­ные порывы чело­ве­че­ского есте­ства. Поэтому стрем­ле­ния этих вот воль назы­ва­ется при­род­ной волей.

Но каждый из нас есть лич­ность. Каждый из нас своей лич­ност­ной сво­бо­дой, своим реше­нием опре­де­ляет, какой из этих импуль­сов моей при­роды я реа­ли­зую здесь и сейчас. Вот во мне есть масса импуль­сов – одно­вре­менно и поесть хочется, и поспать, и почи­тать чего-нибудь, и пооб­щаться с другим чело­ве­ком – все это мне хочется одно­вре­менно. Но этих импуль­сов много, а я один. Моя лич­ность гово­рит: вас много, а я одна. И лич­ность решает, какой же из этих многих импуль­сов, кото­рые тол­пятся на пороге бытия – какой из них пустить в реа­ли­за­цию, какой из них вопло­тится в эту минуту в моих все­це­лых дей­ствиях.

Поэтому пра­во­сла­вие раз­ли­чает две воли чело­века: воля лич­ност­ная (гно­ми­че­ская воля) и воля при­род­ная.

И вот пред­ставьте себе: откуда рож­да­ется грех? Грех рож­да­ется тогда, когда некое благое само по себе стрем­ле­ние нашей при­роды (это очень четкий догмат пра­во­сла­вия – все, что есть в чело­веке – все добро, в чело­веке нет ничего лиш­него, от нашего разума до нашей сек­су­аль­но­сти, все добро сотво­рено Богом) – зло рож­да­ется тогда, когда тот или иной импульс реа­ли­зу­ется не вовремя и некстати. Нет ника­кого греха в том, что чело­век хочет поесть. Но если он начи­нает кушать хот-дог перед цар­скими вра­тами на литур­гии – в неудоб­ной обста­новке, атмо­сфере, в неудач­ном кон­тек­сте реа­ли­зует при­род­ное жела­ние своего желудка… Здесь сердце надо питать, а ты пита­ешь желу­док.

Так вот, эти жела­ния тол­пятся перед моей лич­ност­ной волей, и я решаю, даю согла­сие на то, чтобы низший импульс я реа­ли­зо­вы­вал вместо выс­шего импульса именно сейчас. Это про­ис­хо­дит. Про­хо­дит несколько дней. Этот низший импульс вновь дает о себе знать, и опять в похо­жей ситу­а­ции, идя на этот грех, я еще сомне­вался и метался, сде­лать или нет – второй раз все про­хо­дит гораздо быст­рее, я про­хожу путь от пер­вого помысла до греха уже гораздо быст­рее; в третий раз – просто мгно­вен­ное замы­ка­ние про­ис­хо­дит, а в чет­вер­тый раз моя дурная голова сама уже будет искать и про­во­ци­ро­вать про­буж­де­ние этого низ­шего импульса, когда чело­век сам ищет повода ко греху. На языке аске­тики это назы­ва­ется «страст­ное пле­не­ние» – когда моя лич­ност­ная воля ока­за­лась пле­нена непра­виль­ной струк­ту­рой моей соб­ствен­ной при­роды. Но это еще не самое страш­ное. Хуже всего про­ис­хо­дит то, что посте­пенно ста­но­вится уже как бы такое проч­ное замы­ка­ние моей лич­но­сти с низ­шими, скажем, слоями моей пси­хики, минуя верх­ние. И тогда какая-то такая ску­ко­жен­ная фигура выстра­и­ва­ется в моей жизни, и ока­зы­ва­ется, мое гре­хов­ное про­из­во­ле­ние, лич­ност­ное про­из­во­ле­ние – иско­ре­жило струк­туру моей при­роды. Все по прин­ципу: «посе­ешь посту­пок – пожнешь при­вычку, посе­ешь при­вычку – пожнешь [тюрьму?]». Чело­век сам уро­дует свою судьбу, уро­дует свою при­роду своими гре­хами. Это нача­лось с первых людей, это про­ис­хо­дит с каждым из нас.

Более того, есть такая печаль­ная реаль­ность, кото­рую я, напри­мер, объ­яс­нить не могу. Я могу на нее просто ука­зать вслед за мно­гими рус­скими фило­со­фами. Безу­мие, на кото­рое каждый из нас в оди­ночку совер­шенно не спо­со­бен, мы спо­койно это сде­лаем, нахо­дясь в толпе. Ока­зы­ва­ется, обще­ство спо­собно быть резо­на­то­ром греха. Не столько добра, сколько греха. Чем больше масса людей, тем больше гаран­тия того, что при воз­мож­но­сти выбора они выбе­рут дурной путь, нежели благой. Каждый из нас вполне сво­бо­ден в своих личных выбо­рах. Семья или неболь­шой кол­лек­тив при более-менее нор­маль­ных усло­виях, скорее всего, избе­рут добрый путь. Когда люди сли­ва­ются в огром­ный кол­лек­тив, вместе в толпе – слиш­ком велик шанс, что при воз­мож­но­сти раз­ру­ше­ния или сози­да­ния они избе­рут путь раз­ру­ше­ния. Это фило­соф­ский вопрос – почему обще­ство часто высту­пает резо­на­то­ром для греха, почему чело­век, кото­рый в оди­ночку не пойдет уби­вать своего соседа, в толпе готов участ­во­вать в любом погроме.

Бого­слов­ски это можно объ­яс­нить до неко­то­рой сте­пени. Дело в том, что чело­век создан соци­аль­ным суще­ством. Или скажем иначе – он создан собор­ным суще­ством. Мы созданы для жизни вместе. И поэтому в нас есть неко­то­рые такие сто­роны нашей души, харак­тера, кото­рые рас­кры­ва­ются именно в собор­ном обще­нии. Но если у нас есть такие резо­на­торы, то они вна­чале должен быть резо­на­то­рами добра. Но в резуль­тате гре­хо­па­де­ния иска­зи­лась их мощь, их вектор дей­ствия. И эта мощь, кото­рая изна­чально была им дана, начи­нает дей­ство­вать в раз­ру­ши­тель­ную сто­рону.

После гре­хо­па­де­ния посте­пенно в поко­ле­ниях грех нарас­тает, от поко­ле­ния к поко­ле­нию. И первые стра­ницы Вет­хого Завета дают пора­зи­тель­ную кар­тину поис­тине эпи­че­ского нарас­та­ния зла – от гре­хо­па­де­ния Адама, от Каина и Авеля – до допо­топ­ного чело­ве­че­ства. И даже потоп не может оста­но­вить эту инер­цию зла. Он ее при­оста­нав­ли­вает, но она заново наби­рает дальше ход, уже начи­ная с сыно­вей Ноевых и с поступка Хама.

Так вот, эту инер­цию зла надо было оста­но­вить. Чтобы оста­но­вить инер­цию дурной исто­рии, нужно было втор­же­ние того, что нахо­дится вне исто­рии, вне вре­мени. Втор­же­ние веч­но­сти во время.

Хорошо, Бог вопло­тился, но что дальше? Хри­стос берет в Себя нашу чело­ве­че­скую при­роду такой, как она есть. Вполне воз­можно, что даже такую, иско­ре­жен­ную послед­стви­ями греха. Поскольку Хри­стос чело­ве­че­скую при­роду вби­рает в Боже­ствен­ную Лич­ность, это озна­чает, что ни один импульс чело­ве­че­ской при­роды – даже если он привык реа­ли­зо­вы­ваться недолж­ным обра­зом – не может этого сде­лать. Потому что Боже­ствен­ная Лич­ность Христа нико­гда не дает согла­сия ни на какой грех. Св. Гри­го­рий Нис­ский это изъ­яс­няет так: неиз­мен­но­стью Своего Боже­ства Бог исце­ляет нашу при­роду, кото­рая прежде изме­ни­лась ко греху. Теперь она изме­ня­ется к свету, к пра­вед­но­сти. Итак, Хри­стос тем, что Он не может гре­шить (Он Бог), Он как бы раз­гла­жи­вает те складки чело­ве­че­ской при­роды, те рубцы гре­хов­ные, кото­рые в нашей при­роде появи­лись. Он их раз­гла­жи­вает в Себе Самом. И в конце концов сама чело­ве­че­ская при­рода Христа ста­но­вится обо­жен­ной, пре­об­ра­жен­ной.

И вот вопрос: как этот дар пре­об­ра­же­ния пере­дать людям, всем осталь­ным?

Вот для этого и уста­нав­ли­ва­ется вели­чай­шее хри­сти­ан­ское таин­ство – таин­ство При­ча­стия Тела и Крови Христа.

Суть этого таин­ства состоит в том, что мы при­об­ща­емся чело­ве­че­ской при­роде Христа, не Боже­ствен­ной. Мы вку­шаем Тело и Плоть Христа, но это частицы пре­об­ра­жен­ного кос­моса, пре­об­ра­жен­ной Плоти Хри­сто­вой, обла­го­дат­ство­ван­ной. Святой Игна­тий Бого­но­сец, ученик апо­стола Иоанна, пишет в посла­нии к Смир­ний­цам (конец 1 века): «Евха­ри­стия есть Плоть Спа­си­теля нашего, кото­рая постра­дала за наши грехи, но кото­рую Отец вос­кре­сил».

Итак, к Вос­крес­шему Телу Христа мы при­об­ща­емся. Не к тому, кото­рое было до пре­об­ра­же­ния, до стра­да­ния, а к Вос­крес­шему, в кото­ром нет тления, кото­рое побе­дило тление, в кото­ром смерть сло­ма­лась, и там нет смерти.

Эти частицы иного бытия, бытия зане­сен­ного в наше время и в наш мир – из бес­пре­дель­ного буду­щего, из Цар­ства буду­щего века, где после конца исто­рии, при сотво­ре­нии нового неба и новой земли – там обе­щано нам такое бытие, где не будет ни смерти, ни болезни, ни воз­ды­ха­ния, ни стра­да­ний, ни слез. Вот из этого, иного порядка бытия – отдель­ные, как бы аван­гард, обе­то­ван­ные частицы – про­ры­ва­ются здесь уже к нам и посе­ля­ются в нас. Эта пре­об­ра­жен­ная Плоть Христа входит в жизнь каж­дого хри­сти­а­нина через При­ча­стие.

Зачем? – затем, чтобы начать дей­ство­вать внутри хри­сти­а­нина и изнутри влиять на него.

Можно ска­зать, что у Христа есть два спо­соба воз­дей­ствия на Своих уче­ни­ков. 1 – зна­ко­мый всем нам, лицом к лицу, прямая про­по­ведь, обра­ще­ние к лич­но­сти чело­века, к его сове­сти, разуму. Вот тебе Еван­ге­лие, сви­де­тель­ство о рас­пя­том и вос­крес­шем Христе – ура­зу­мей его, пойми, поверни свое сердце к Спа­си­телю. Это прямое воз­дей­ствие, можно даже ска­зать, куль­тур­ное, потому что воз­дей­ствие куль­тур­ными сред­ствами – сред­ствами речи, слова, образа.

Но в хри­сти­ан­стве есть и бес­куль­тур­ное воз­дей­ствие на чело­века – в том смысле, что оно глубже любой куль­туры – онто­ло­ги­че­ского воз­дей­ствия. Это мистика, таин­ство. Когда в чело­века все­ля­ется, встра­и­ва­ется иная частица бытия, кото­рая изнутри под­тал­ки­вает его совесть к доб­рому выбору.

И это не наси­лие. Апо­стол Павел одна­жды гово­рит: бедный я чело­век! Доб­рого, кото­рого я хочу, я не делаю, а злого, кото­рого не хочу – делаю. Это вещь, пре­красно извест­ная любому хри­сти­а­нину, и кото­рую в упор не хотят заме­чать люди, вос­пи­тан­ные в идео­ло­гии про­све­ще­ния, хотя в том числе и фило­софы, а именно – для многих направ­ле­ний антич­ной фило­со­фии, даже для Пла­тона, напри­мер […], вплоть до пози­ти­визма и даже марк­сизма в неко­то­рой сте­пени – зло – это порож­де­ние неве­же­ства. «Если бы чело­век знал, что есть добро, он бы стре­мился к добру и к истине. Но люди не пред­став­ляют себе, что явля­ется насто­я­щим добром, и поэтому кале­чат свои судьбы и судьбы других людей».

Но хри­сти­ан­ство уви­дело, что есть более глу­бо­кие корни зла. Бывает, созна­тель­ная воля ока­зы­вает воз­дей­ствие – но чело­век пре­красно знает, что это грех, пре­красно знает, что это безу­мие – и идет на него. Вспом­ните Досто­ев­ского – идеал [содом­ский] Кара­ма­зова, грех как идеал. И при этом идеал Бого­ро­дицы и идеал содом­ский вместе при­сут­ствуют в его созна­нии. Апо­стол Павел это и отоб­ра­жает – ока­зы­ва­ется, есть такое доброе, кото­рое я знаю, кото­рое я хочу, а все-таки не могу. Это уже другой такой уро­вень – когда чело­век не только знает добро и стре­мится против него (это уро­вень Кара­ма­зова), а то, о чем гово­рит апо­стол Павел – я и знаю добро, и стрем­люсь к нему, но все-таки не могу достичь! И напро­тив – я знаю зло, я отвра­ща­юсь от него, и все-таки я вновь и вновь его делаю.

Так вот, чело­век пленен своим грехом, своими стра­стями. И его гре­хов­ное про­шлое, гре­хов­ные при­вычки давят на него. Ни один из нас вне Церкви и вне бла­го­дати не нахо­дится в состо­я­нии абсо­лютно сво­бод­ного выбора. Когда кажется, что есть оди­на­ко­вые пути, равные, и я сво­бодно решаю – идти туда или сюда. Увы, в каждом из нас живет огром­ная инер­ция греха, кото­рая под­тал­ки­вает нас именно к злому выбору. Гра­ви­та­ция добра слабее, чем гра­ви­та­ция зла.

И чтобы чело­век сво­бодно мог при­нять дар Христа, сво­бодно испра­вить свою жизнь, его нужно засло­нить от этой гра­ви­та­ции, создать в нашей душе атмо­сферу анти­гра­ви­та­ции, уста­но­вить такую анти­гра­ви­та­ци­он­ную уста­новку. Чтобы не было чрез­мер­ного, асси­мет­рич­ного при­тя­же­ния зла.

Вот это и есть смысл цер­ков­ных таинств, и таин­ства При­ча­стия – прежде всего. Частица Тела и Крови Хри­сто­вых даются тебе, чтобы эта Кровь Христа лилась в твоих жилах, и она уста­но­вит такой забор­чик между гре­хов­ной инер­цией моей про­шлой жизни и тем, что выби­рает моя лич­ность сейчас. Тем самым чело­век подви­га­ется к ситу­а­ции более сво­бод­ного дей­ствия. Это то, о чем апо­столы без конца сви­де­тель­ствуют – что Хри­стос сделал нас сво­бод­ными. Мы куп­лены для сво­боды доро­гой ценой, но сде­ланы сво­бод­ными, и не будем воз­вра­щаться вновь под раб­ство.

Это озна­чает, что инер­ция греха – и греха пер­во­род­ного, и грехов преж­них поко­ле­ний, и моих преж­них грехов – уже не дей­ствует. Выйдя из купели кре­ще­ния, впер­вые приняв таин­ство При­ча­стия – после этого я начи­наю жизнь как бы с нуля. С нуля в том смысле, что у меня есть воз­мож­ность ска­зать, что-то гре­хов­ное, что было за мной раньше – его уже нет. Я живу вне него, оно оста­лось там, и это был не я.

У Канта есть его зна­ме­ни­тый кате­го­ри­че­ский импе­ра­тив, одна из фор­му­ли­ро­вок кото­рого гласит: посту­пай так, как если бы исто­рия всей все­лен­ной нача­лась с этого мгно­ве­ния. Это вели­кая фор­му­ли­ровка, она озна­чает: дей­ствуй в пони­ма­нии того, что ничто из того, что было в про­шлом, ты не имеешь права при­ве­сти в оправ­да­ние той под­ло­сти, на пороге кото­рой ты стоишь сего­дня. Не смей ссы­латься на пре­це­денты «все так делают, и я так раньше делал…» – нет, перед тобой сейчас выбор, и ты должен понять, что не можешь оправ­дать себя тем, что было раньше. Как будто бы ничего не было, и ты, зная нрав­ствен­ный закон и зная закон Божий о твоей сво­боде, должен решиться.

Кант об этом меч­тает. Ему хоте­лось бы, чтобы люди так думали. Но в хри­сти­ан­стве это не мечта, это прак­тика. Через пока­ян­ное обнов­ле­ние, через соуча­стие в Хри­сто­вых таин­ствах, через при­ня­тие Его пре­об­ра­жен­ной Плоти в себя мы можем дей­стви­тельно каждый наш день каждый посту­пок начи­нать как бы с нуля – в том смысле, что мы не испы­ты­ваем чрез­мер­ного дав­ле­ния со сто­роны нашего про­шлого. Оно до конца, может быть, не уни­что­жа­ется. Чело­ве­че­ские пси­хо­ло­ги­че­ские при­вычки есть при­вычки, многие их них оста­ются. Но если чело­век все­рьез решил: я пойду за Хри­стом, я после­дую доро­гой добра – ему дается сила, кото­рая защи­тит его от чрез­мер­ных напа­де­ний со сто­роны злых сил.

Тем, что Лич­ность Христа, Лич­ность Бога была непо­гре­шима, Он исце­лил чело­ве­че­скую при­роду. Затем эти частицы исце­лен­ной чело­ве­че­ской при­роды Он вложил в нас – чтобы исце­ля­ю­ща­яся чело­ве­че­ская при­рода в нас могла бы осво­бо­дить и исце­лить нашу личную волю, каж­дого хри­сти­а­нина. И это и есть такой слож­ный путь к исце­ле­нию источ­ника греха. То есть, мы гово­рили, что источ­ник греха – в личной воле чело­века, и эту личную волю чело­века нельзя отме­нить! Бог не может совер­шать благие поступки вместо нас заме­нить Собою в этом смысле. Он нахо­дит такой как бы околь­ный слож­ный путь, чтобы под­дер­жать благие порывы нашей души, чтобы коле­ба­ния в сто­рону добра и зла по край­ней мере урав­но­ве­си­лись, чтобы не было дик­тата, дик­та­туры бес­со­вест­но­сти. Это высший смысл таин­ства При­ча­стия. Приняв в себя частицу Тела Хри­стова, мы сами ста­но­вимся части­цей Тела Христа.

Это то, что отли­чает литур­ги­че­скую тра­пезу от любой другой. Когда мы вку­шаем обыч­ный хлеб, по логике собы­тий мы пере­стра­и­ваем этот хлеб в ткани нашего орга­низма. Однако когда мы участ­вуем в тра­пезе небес­ной, в литур­ги­че­ской тра­пезе – про­ис­хо­дит нечто обрат­ное: не Хлеб, кото­рый я ем, ста­но­вится мною, а мы ста­но­вимся Тем, что мы вку­шаем. Люди ста­но­вятся тем небес­ным Хлебом, кото­рому они при­ча­сти­лись. Это при­зва­ние литур­гии – соде­лать нас при­част­ни­ками, части­цами Тела Христа.

Поэтому важ­ней­шим пред­ме­том, кото­рый под­ле­жит освя­ще­нию на литур­гии, явля­ется не вино и не хлеб, а мы с вами. И в евха­ри­сти­че­ской молитве свя­щен­ник молится: «Гос­поди, нис­посли Духа Твоего Свя­таго на нас и на пред­ле­жа­щие дары сия». Мы, собрав­ши­еся в Цер­ковь, есть первый по важ­но­сти пред­мет освя­ще­ния. А то, что нахо­дится в алтаре в Чаше, есть на самом деле сред­ство к этому. Иоанн Зла­то­уст вос­кли­цает, обра­ща­ясь к людям, кото­рые стоят перед пре­сто­лом: Братья, это ваша тайна лежит на пре­столе. Вы воз­ло­жены на пре­столе. При­ча­сти­тесь к тому, чем вы должны быть!

Есть в древ­не­хри­сти­ан­ской лите­ра­туре неко­то­рые тексты о литур­гии (кстати, этих тек­стов очень мало – это таин­ство, о нем не очень-то много писали) – они пора­жают своим ради­каль­ным отли­чием от того, что сейчас при­нято думать и писать о литур­гии.

Напри­мер – в любой попу­ляр­ной бро­шюрке будет ска­зано, что на литур­гии про­ис­хо­дит пре­ло­же­ние, прео­су­ществ­ле­ние хлеба и вина в Тело и Кровь Хри­стовы. И чудо состоит в том, что хлеб и вино, кото­рые такими были вна­чале, затем ста­но­вятся Телом и Кровью. Однако в древ­не­хри­сти­ан­ских текстах об этом гово­рится про­ти­во­по­лож­ным обра­зом. Напри­мер, старца спра­ши­вают: отче, почему мы при­ча­ща­емся, почему есть это таин­ство при­ча­стия? Почему мы видим в чаше хлеб и вино? – и старец отве­чает: видишь ли, Гос­подь знает немощь чело­ве­че­ского есте­ства, и знает, что мы не могли бы есть сырое мясо. И поэтому Гос­подь, нис­ходя к нашим немо­щам, пре­ла­гает Свое Тело в Хлеб, а Свою Кровь пре­тво­ряет в Вино.

Значит, смысл таин­ства – что Хри­стос пря­чется в Дары, а не в том, что Он откры­ва­ется в них.

Или другое сего­дняш­нее направ­ле­ние тол­ко­ва­ния Еван­ге­лия – пыта­ются дока­зать, что Хри­стос дей­стви­тельно был Сыном Божиим, Мес­сией, что Он поис­тине был Богом. Однако по мысли отцов 1‑го тыся­че­ле­тия, Хри­стос не откры­вает Свою Боже­ствен­ность, а прячет ее. И только если мы знаем эту мис­си­о­нер­скую уста­новку Христа, мы можем понять логику Еван­ге­лия: Хри­стос запре­щает гово­рить о Себе тем, кто дога­дался о том, Кто Он. Хри­стос до поры до вре­мени прячет тайну о том, Кто Он есть. Он в зраке (образе) раба пришел, и Ему важнее, чтобы люди при­няли Его уни­чи­жен­ность, а не в том, чтобы воз­дали ему славу.

Так же и в литур­гии. Это как в Виф­ле­еме – Гос­подь спря­тал Себя в сына плот­ника. Так же и на литур­гии Гос­подь прячет Себя в сми­рен­ней­шие дары земли – хлеб и вино. Только в край­них слу­чаях дается понять, что это не просто хлеб и вино.

В наших слу­жеб­ни­ках пуб­ли­ку­ется Учи­тель­ное изве­стие. Это уве­ще­ва­ние, обра­щен­ное к ново­по­став­лен­ному свя­щен­нику. Там есть инструк­ция, где рас­ска­зы­ва­ется, как вести себя в разных быто­вых слу­чаях. Напри­мер, если слу­жишь литур­гию зимой, а чаша замерзла. А бывает – вдруг дей­стви­тельно видишь, что в чаше Тело и Кровь Хри­стовы. То есть дей­стви­тельно видишь, что там Мла­де­нец лежит в чаше. Или видишь, что Боже­ствен­ный огонь из чаши исхо­дит – пре­крати слу­жить, поставь чашу на пре­стол, отойди в сто­рону, тихо­нечко молись, а когда уви­дишь, что все придет в нор­маль­ный вид, вино будет казаться вином, а хлеб – хлебом – тогда вер­нись и про­дол­жай литур­гию. И помни, что это дано тебе было видеть по твоему неве­рию. То есть вместо того, чтобы ска­зать – ах какой я бла­го­дат­ный старец, такого спо­до­бился уви­деть – Учи­тель­ное изве­стие пре­ду­пре­ждает, что не пре­воз­но­сись.

Мы назы­ваем свя­щен­ни­ков свя­щен­но­слу­жи­те­лями, и при этом нам часто кажется, что свя­щен­ник совер­шает таин­ство – при­но­сит жертву, освя­щает Дары, что свя­щен­ник сам по себе носи­тель особой бла­го­дати, кото­рой как бы нет у мирян, и т.д. На самом деле свя­щен­ник не совер­шает ника­кой литур­гии, таин­ства. Таин­ство совер­шает Гос­подь Духом Своим. Свя­щен­ник служит таин­ству, поэтому и назы­ва­ется свя­щен­но­слу­жи­тель. То есть субъ­ект совер­ше­ния таин­ства есть Сам Бог.

В 12 веке в Кон­стан­ти­но­поле (1148 год, если не оши­ба­юсь) прошел собор, где обсуж­да­лись два вопроса: 1 – кому при­но­сится Жертва Христа. И соот­вет­ственно – кому при­но­сится Жертва литур­гии? Если это назы­ва­ется Жерт­вой, то кому она при­но­сится? Были вари­анты, пред­по­ла­гали – Богу Отцу. Собор отве­тил – нет, это Жертва, обра­щен­ная к Троице. И вспом­нили слова из молитвы на литур­гии Иоанна Зла­то­уста: «Ты еси при­но­сяй и при­но­си­мый, при­ем­ляй и раз­да­ва­е­мый». Ты Тот, Кто при­но­сит и Кого при­но­сят, Тот, Кто при­ем­лет, и Тот, Кого раз­дают. По Своей чело­ве­че­ской при­роде Хри­стос при­но­сит Свою волю, Свою жизнь в жертву для испол­не­ния воли замысла Божия о нашем спа­се­нии. Но как Бог по Своей Боже­ствен­ной при­роде Он при­ем­лет эту же Жертву, потому что это Его замы­сел был от созда­ния мира – о спа­се­нии падших людей через Крест­ную Жертву. Поэтому чело­ве­че­ская при­рода Христа при­но­сит Себя в послу­ша­ние Боже­ствен­ной воле, а Боже­ствен­ная при­рода Христа при­ем­лет эту Жертву, и это при­ем­лю­щее дей­ствие Боже­ствен­ной при­роды Христа – оно едино и нераз­дельно с волей и дей­ствием Отца и Духа Свя­таго. Поэтому здесь вся Троица участ­вует в при­ми­ре­нии с чело­ве­ком, и вся же Троица участ­вует в литур­ги­че­ском дей­стве. Значит, Хри­стос есть истин­ный Пер­во­свя­щен­ник, по слову апо­стола Павла, един­ствен­ный Свя­щен­ник в хри­сти­ан­ской Церкви. Потому что Он един­ствен­ный принес ту Жертву, в кото­рой мы можем быть соеди­нены с Богом. Мы же можем соучаст­во­вать в этой Жертве, или точнее – при­ни­мать ее плоды.

И второй вопрос, кото­рый тогда же обсуж­дался на том кон­стан­ти­но­поль­ском соборе – вопрос более понят­ный и более слож­ный. Что такое литур­гия? Как наши литур­гии, совер­ша­е­мые в каждых храмах, соот­но­сятся с Тайной Вече­рей? Вот когда-то Хри­стос при­ча­стил Своим Телом и Кровью апо­сто­лов. Были вари­анты – что литур­гия есть вос­по­ми­на­ние о Тайной Вечере, или что литур­гия есть повто­ре­ние Тайной Вечери. При вни­ма­тель­ном рас­смот­ре­нии ока­за­лось, что оба вари­анта неудо­вле­тво­ри­тельны. Потому что, если мы просто вспо­ми­наем о Тайной Вечери – значит мы оста­емся голод­ными. Сколько бы мы ни вспо­ми­нали о тра­пезе, кото­рая была поза­вчера, сего­дня мы от нее не станем сытнее. Вос­по­ми­на­ние о поза­вче­раш­нем ужине никого сего­дня не накор­мит и не утешит. Как будто бы повезло только 12-ти апо­сто­лам, кото­рые при­ча­сти­лись когда-то Телом и Кровью Его, а нам-то что с этого? Неужели у нас нет доступа к этой же Чаше? Как же быть со сло­вами Христа о том, что Он есть Хлеб жизни, и кто не будет есть Плоти Его и Крови Его, тот не увидит жизни вечной.

Вари­ант о том, что мы повто­ряем Тайную Вечерю – тоже безу­мие, ибо как можно повто­рить ту Жертву, кото­рая при­не­сена еди­но­жды? Апо­стол Павел в посла­нии к Евреям мно­го­кратно под­чер­ки­вает – еди­но­жды Хри­стос зака­ла­ется. Кроме того, тогда Хри­стос сказал: при­и­мите, ядите, сие есть Тело Мое. А сейчас что, любой поп то же самое делает? Какой-нибудь отец Васи­лий скажет: при­и­мите, ядите, сие есть тело мое, и начнет раз­да­вать свое тело и кровь? Но он же Кровь Христа раз­дает. Значит, это тоже неудач­ное суж­де­ние.

И тогда собор 1148 года при­ни­мает реше­ние и гово­рит, что каждая литур­гия не есть только вос­по­ми­на­ние Тайной Вечери, ибо этого недо­ста­точно, и не есть повто­ре­ние Тайной Вечери, ибо это невоз­можно. Каждая литур­гия есть сама Тайная Вечеря. Мы соучаст­вуем в той самой един­ствен­ной тра­пезе, «силы Небес­ныя с нами неви­димо служат, се бо входит Царь Славы». Мы незримо для телес­ных очей входим в про­стран­ство Сион­ской гор­ницы и из рук Христа при­ем­лем ту самую Чашу, и мы нахо­димся в Цар­стве буду­щего века, в кото­ром нет пре­град между про­шлым и буду­щим, нет про­стран­ствен­ных пре­град. Поэтому через бла­го­дат­ное дей­ствие Свя­таго Духа (а субъ­ек­том таин­ства явля­ется Святой Дух, Он совер­шает это таин­ство, а не свя­щен­но­слу­жи­тель), это нис­хож­де­ние Свя­таго Духа на Цер­ковь, собрав­шу­юся вокруг Чаши – оно истон­чает толщу времен и про­странств, кото­рые отде­ляют нас от Сион­ской гор­ницы. И мы соучаст­вуем вкупе с апо­сто­лами в при­ча­стии Телу и Крови Христа.

Не слу­чайно поэтому цер­ков­ная сим­во­лика рос­писи в древ­но­сти пред­по­ла­гала, что апо­столь­ский лик должен быть изоб­ра­жаем в алтар­ной апсиде вокруг пре­стола. Апо­столы стоят вокруг пре­стола, и мы вместе с ними под­хо­дим к Чаше, а они – за нашими спи­нами. А сего­дня этот апо­столь­ский лик пишется в ико­но­стасе, так назы­ва­е­мый Деи­сус­ный чин.

Здесь нельзя не заме­тить, что про­изо­шел уди­ви­тель­ней­ший исто­ри­че­ский казус. Те суж­де­ния, что были отверг­нуты пра­во­слав­ной Цер­ко­вью в 1148 году, позд­нее, спустя 400 лет, были при­няты запад­ными хри­сти­а­нами. Догмат о том, что литур­гия есть вос­по­ми­на­ние Тайной Вечери, был позд­нее принят про­те­стан­тами (где-то с 16 века неко­то­рыми про­те­стант­скими тол­ками), а догмат о том, что литур­гия есть повто­ре­ние Тайной Вечери, был принят като­ли­ками на Три­дент­ском соборе контр­ре­фор­ма­ци­он­ном, и как бы тем самым про­те­станты и като­лики под­пали под ана­фему кон­стан­ти­но­поль­ского собора 1148 года.

Еще хоте­лось бы ска­зать вот что. Литур­гия по-гре­че­ски – это «сов­мест­ное слу­же­ние, сов­мест­ное дей­ствие, общее дей­ство». Пере­вод Нико­лая Федо­рова на рус­ский язык – «общее дело». И в слу­же­нии литур­гии участ­вуют не только свя­щен­но­слу­жи­тели, но и народ. Поэтому по пра­во­слав­ным пра­ви­лам свя­щен­ник не имеет права совер­шать литур­гию один. Если в храме нет при­част­ни­ков, свя­щен­ник не имеет права слу­жить литур­гию. Если в храме нет народа – хотя бы пса­лом­щик пусть будет, хотя бы хор. Потому что свя­щен­ник не сам от себя участ­вует в литур­гии, а от лица народа, упол­но­мо­чен наро­дом. А если народа нет, то его мандат недей­стви­те­лен.

Это важ­ней­шее раз­ли­чие между пра­во­слав­ным и като­ли­че­ским пони­ма­нием Церкви. В като­ли­че­ском пони­ма­нии, кото­рое, кстати, явля­ется чрез­вы­чайно понят­ным, потому что при­ми­тив­ным (на самом деле поскобли пра­во­слав­ного – най­дешь като­лика очень часто) – като­лики офи­ци­ально убеж­дены, что свя­щен­ник – это ходя­чий акку­му­ля­тор бла­го­дати. Он стал на несколько сте­пе­ней святее и бла­го­дат­нее, чем осталь­ные хри­сти­ане. На самом деле свя­щен­ник отли­ча­ется от мирян не тем, что он бла­го­дат­нее и святее, а тем, что он в Церкви как во все­це­лом орга­низме упол­но­мо­чен для совер­ше­ния осо­бого слу­же­ния. Поэтому свя­щен­ство есть некая функ­ци­о­наль­ная реаль­ность. Он осу­ществ­ляет слу­же­ние, необ­хо­ди­мое в Церкви. Это слу­же­ние соби­ра­ния Церкви, слу­же­ние евха­ри­сти­че­ское, потому что в Евха­ри­стии соби­ра­ется Цер­ковь. В Евха­ри­стии про­ис­хо­дит так, что толпа, кото­рая зашла с улицы – пре­ло­жи­лась, стала Телом Хри­сто­вым. Совер­шил это чудо Гос­подь. Свя­щен­ник же от лица всех молился, чтобы это чудо совер­ши­лось. Если не на ком этому чуду совер­шаться (народа нет, он один), то его слу­же­ние не может быть испол­нено.

Из этого сле­дует очень инте­рес­ное раз­ли­чие в цер­ков­ном праве. Согласно като­ли­че­скому цер­ков­ному праву, свя­щен­ник нико­гда не может быть лишен сана. Он может быть запре­щен в слу­же­нии, даже отлу­чен от Церкви, но он оста­нется свя­щен­ни­ком. Потому что они пола­гают, что раз про­из­не­сены молитвы и пра­виль­ным обра­зом совер­шено руко­по­ло­же­ние во свя­щен­ника – то свя­щен­ник полу­чил власть совер­шать таин­ства (это тоже важная деталь). У като­ли­ков такое юри­ди­че­ское мыш­ле­ние сильно – свя­щен­ник – это иерарх, он вла­дыка прежде всего, у него есть власть совер­шать таин­ства.

Когда кре­стит пра­во­слав­ный свя­щен­ник, он гово­рит: кре­ща­ется раб Божий такой-то. Когда като­ли­че­ский свя­щен­ник кре­стит, он гово­рит: Я крещаю тебя во имя Отца и Сына и Свя­таго Духа. Пра­во­слав­ная фор­мула под­чер­ки­вает, что это дей­ствие самого чело­века, кре­ща­ю­ща­гося. Като­ли­че­ская фор­мула – «я крещаю…». Пра­во­слав­ная фор­мула при­ча­стия: при­ча­ща­ется раб Божий такой-то. Като­ли­че­ская – «я при­ча­щаю тебя…». А в фор­муле испо­веди – увы, мы сейчас исполь­зуем като­ли­че­скую фор­мулу испо­веди: «я, иерей такой-то, вла­стью мне данной, прощаю и раз­ре­шаю тебя от всех грехов…» И эту фор­мулу не исполь­зуют в Антио­хий­ском пат­ри­ар­хате, и не исполь­зуют в Греции. Это вли­я­ние киево-моги­лян­ских идей. Пра­во­слав­ная фор­мула, кото­рая была в ходу на Руси до 17го века: «Грехи твои на вые моей, чадо». Грехи твои на моей шее. То есть свя­щен­ник выра­жает свою соли­дар­ность даже в грехах духов­ного чада. Он готов раз­де­лить перед Богом ответ­ствен­ность за грехи этого чело­века, кото­рый дей­стви­тельно стал его духов­ным сыном. А в восточ­ных пра­во­слав­ных Церк­вах фор­мулы все-таки разные, но при­мерно такие: «про­ща­ются тебе грехи твои по вере твоей», т.е. еван­гель­ская фор­мула такая, но не «я прощаю…»

В като­ли­че­ском пони­ма­нии свя­щен­ник имеет харизму власти, пре­ро­га­тиву власти. Ему эту пре­ро­га­тиву дали – и затем ника­кими путями ты назад ее не выбьешь. Даже на сле­ду­ю­щий день епи­скоп схва­тился – ой, нет, что это я такого дурака в попы поста­вил – а поздно, его можно и ана­фе­мат­ство­вать, отлу­чить от Церкви, а он оста­нется попом. Он создаст свою секту, и като­лики скажут – эта секта бла­го­дат­ная. У них сейчас такая ситу­а­ция во Фран­ции. Париж­ский кар­ди­нал [Лефевр] в 70‑х годах взбун­то­вался против Вати­кана, ему очень не понра­ви­лись реформы 2‑го Вати­кан­ского собора, и он ушел в раскол. И будучи в рас­коле, руко­по­ло­жил новых епи­ско­пов. И Вати­кан должен офи­ци­ально при­знать, что эти епи­скопы и свя­щен­ники бла­го­датны. Ведь Лефевр полу­чил закон­ным путем власть, и этой вла­стью он поль­зу­ется даже вне пре­де­лов като­ли­че­ской церкви.

Или другое деяние Вати­кана – одним из своих деяний они при­знали бла­го­дат­ность одной из ста­ро­об­ряд­че­ских рус­ских иерар­хий, Бело­кри­ниц­кой иерар­хии. Для Рус­ской Церкви это про­блема, потому что Бело­кри­ниц­кая иерар­хия берет свое начало от епи­скопа, кото­рый нахо­дился уже, судя по многим доку­мен­там, под запре­ще­нием в Кон­стан­ти­но­поль­ском пат­ри­ар­хате. Он там был под запре­том, не служил, а потом пере­шел к ста­ро­об­ряд­цам, они его нашли где-то в Австро-Вен­грии (нынеш­няя тер­ри­то­рия Боснии), уго­во­рили пере­ехать поближе к России и посвя­тить им несколь­ких новых епи­ско­пов. Он это сделал. Пра­во­слав­ный мир сказал нет, поскольку он не осу­ществ­лял свое слу­же­ние как епи­скоп, и он не мог совер­шать такие таин­ства как епи­скоп­ские руко­по­ло­же­ния. Като­лики гово­рят иначе – он был епи­ско­пом, значит, неважно, что был под запре­ще­нием, что был на покое.

Стран­ная прак­тика. Пора­зи­тель­ная дис­гар­мо­ния, несо­от­вет­ствие между вхож­де­нием в мир цер­ков­ных таинств и уходом из него. Есть обряды при­ня­тия таинств, но нет обря­дов «рас­кре­ще­ния» или «раз­вен­ча­ния», «лише­ния сана» и проч. Это несо­от­вет­ствие понятно. Во всех этих слу­чаях Цер­ковь лишь фик­си­рует факт. Не про­во­ци­рует собы­тие, а фик­си­рует, что когда-то прежде про­изо­шли дей­ствия, из-за кото­рых рас­пался брак, из-за кото­рых чело­век ока­зался вне Церкви, или свя­щен­ник ока­зался уже не свя­щен­ник.

Но дис­гар­мо­ния чув­ству­ется, и поэтому в като­ли­че­ской церкви воз­никла такая прак­тика анафем. Когда лишали сана Джор­дано Бруно (а он был свя­щен­ни­ком и мона­хом), то был совер­шен спе­ци­аль­ный обряд его рас­стри­же­ния и низ­ве­де­ния на сте­пень миря­нина. И в цер­ков­ных архи­вах Италии сохра­ни­лись даже записи о том, что выпла­чено сколько-то там тале­ров такому-то епи­скопу и свя­щен­нику за совер­ше­ние обряда лише­ния Джор­дано Бруно сана свя­щен­ника. И есть даже опи­са­ние этого обряда.

Еще хотел бы ска­зать, что я много раз упо­треб­лял слово таин­ство. Феодор Зелин­ский, один из круп­ней­ших спе­ци­а­ли­стов в обла­сти антич­ной куль­туры, пола­гает, что гре­че­ское слово мисте­рия про­ис­хо­дит от гла­гола миэйн – жму­рить глаза. Чело­век, посвя­ща­е­мый в мисте­рии, он закры­вал глаза, и это озна­чало не страх перед теми све­де­ни­ями, кото­рые ему сооб­щают, а как бы это закры­тие внеш­него зрения ради откро­ве­ния внут­рен­него зрения. Как бы я повер­нул глаза зрач­ками внутрь, в душу. Некую истину, кото­рую ты должен узреть в себе самом и о себе самом. То, что не видно внеш­нему взору, что про­ис­хо­дит сокро­венно и что ощу­щают очами сердца. Это таин­ство, мисте­рия. И хри­сти­ан­ская жизнь – это есть такая огром­ная мисте­рия, где про­ис­хо­дит дей­ствие бла­го­дати, кото­рое ощу­тимо серд­цем и кото­рое лишь в крайне редких слу­чаях ста­но­вится зримо и для телес­ных глаз.

В древ­ней Церкви была так назы­ва­е­мая дис­ци­плина аркана. Это дис­ци­плина тайны, науче­ния. Тогда не доз­во­ля­лось про­по­ве­до­вать о неко­то­рых вещах. Напри­мер, хри­сти­а­нин не имел права читать такие лекции, какие я вам сего­дня читаю. По пра­ви­лам Церкви 2 или 3 века за такую лекцию меня должны были отлу­чить от Церкви, лишить сана по край­ней мере – точно. Можно было рас­ска­зы­вать о Еван­ге­лии, обли­чать язы­че­ство, мно­го­бо­жие, можно было рас­ска­зы­вать о таин­стве кре­ще­ния. Нельзя было рас­ска­зы­вать о таин­стве При­ча­стия. Не потому что это такая боль­шая тайна, а по мис­си­о­нер­ским сооб­ра­же­ниям. Слиш­ком легко было такими рас­ска­зами сму­тить людей – что мы при­ча­ща­емся Телом и Кровью Спа­си­теля. Ходили разные слухи – что у хри­стиан какое-то стран­ное таин­ство, они пьют чью-то кровь, и чье-то тело по ночам кушают. Что они мла­ден­цев едят и т.д. И Тер­тул­лиан пишет в одной из своих апо­ло­гий: что вы утвер­жда­ете, что мы едим мла­ден­цев? Ваша поли­ция пре­красно знает, где мы соби­ра­емся. Более того, несколько раз ваши чинов­ники вры­ва­лись на наши ночные собра­ния. Так спро­сите тех, кто участ­во­вал в кара­тель­ных экс­пе­ди­циях – кто-нибудь заме­тил там недо­еден­ного мла­денца? Или кусо­чек хлеба, обли­того кровью? – Тем не менее, слух есть слух. Напри­мер, сего­дня тоже есть свои сплетни о Церкви, кото­рые рас­про­стра­ня­ются весьма быстро. Скажем, на тему: Цер­ковь и КГБ. И так же, если во 2 веке выйти на улицу и гово­рить – братья, вот вам чаша Тела и Крови Гос­под­ней, при­и­дите и при­ча­сти­тесь – то сразу бы избили, и еще потом бы рас­ска­зали всем дру­зьям, какое я пра­виль­ное дело сделал, и вообще надо их каз­нить, этих врагов рода чело­ве­че­ского.

Так у древ­них хри­стиан было два табу:

1 – они не изоб­ра­жали открыто креста, потому что крест был ору­дием казни, и людей про­дол­жали рас­пи­нать. Поэтому тайно крест почи­тался, но именно в ката­ком­бах. Его мас­ки­ро­вали, пря­тали – скажем, изоб­ра­же­ние якоря, потому что в нем крест вписан. А внизу полу­ме­сяц. И сейчас на храмах кресты с полу­ме­ся­цем – это эле­мен­тар­ный якорь. Он встре­ча­ется еще в храмах, постро­ен­ных до вся­кого татар­ского ига. Конечно, ко 2‑му тыся­че­ле­тию это забы­лось, и роди­лось другое тол­ко­ва­ние – что это чаша Грааля, кото­рая соби­рает сте­ка­ю­щую Кровь Христа. Но изна­чально это про­стая мас­ки­ровка. И напо­каз кре­стики не носили.

И 2‑е, о чем мол­чали – это таин­ство При­ча­стия.

Отго­лоски этой мисте­ри­аль­ной дис­ци­плины мол­ча­ния дожили до сих пор. Напри­мер, сейчас диакон воз­гла­шает на литур­гии: огла­шен­нии, изы­дите – т.е. те, кто не кре­щены, вый­дите вон. В прин­ципе, диакон должен обойти весь храм и попро­сить уда­литься всех тех, кого он не знает в лицо. «Двери, двери, пре­муд­ро­стию вонмем». Внеш­ние двери храма закры­ва­ются на замок, и оста­ются только те, кто будет при­ча­щаться. Это древ­няя прак­тика, и сейчас от нее оста­лась лишь некая сим­во­лика…

Но мы должны пом­нить, что обряд – это то, что обря­жает, это внеш­няя плоть, а за этим стоит таин­ство, когда дей­ствуют уже не люди, а Гос­подь.

И смысл литур­гии заклю­ча­ется в том, что в начале ее мы при­но­сим Богу свои земные дары (просфора – бук­вально при­но­ше­ние) – затем, чтобы Гос­подь сделал при­не­сен­ный нами хлеб тем Хлебом, кото­рый Он Сам принес нам. Мы при­но­сим наши дары Богу, чтобы забрать их назад, но уже как тот вели­чай­ший Дар, кото­рый Гос­подь принес людям.

Print Friendly, PDF & Email
Размер шрифта: A- 16 A+
Цвет темы:
Цвет полей:
Шрифт: Arial Times Georgia
Текст: По левому краю По ширине
Боковая панель: Свернуть
Сбросить настройки