Эсха­то­ло­ги­че­ская уни­каль­ность хри­сти­ан­ства

про­фес­сор Андрей Зубов

Один из моих друзей, кото­рому в буду­щем суж­дено было стать епи­ско­пом Рус­ской Церкви, уве­ро­вал лет трид­цати. В первой беседе о той новой реаль­но­сти, кото­рая откры­лась перед ним, он спро­сил меня: «Ты гово­ришь о спа­си­тель­но­сти веры хри­сти­ан­ской, но вер много, почему счи­тать хри­сти­ан­скую истин­ной?». Он был восто­ко­вед, эрудит, этот буду­щий епи­скоп, и он знал, о чем спра­ши­вал. В сущ­но­сти, это – вопрос вопро­сов: почему мы убеж­дены в истин­но­сти хри­сти­ан­ства, когда наро­дов много, и вер много. Мы можем отве­тить сло­вами псалма: «Яко вси бози язык бесове, Гос­подь же небеса сотвори» (Пс. 95:5). Но ответ этот не столь исчер­пы­вающ, как может пока­заться иному апо­ло­гету. А тот, кого мусуль­мане име­нуют Богом, он демон, или творец небес? Любой мусуль­ма­нин одно­значно скажет – Аллах – един­ствен­ный творец всего (tawhid ar-ribubiya), види­мого и неви­ди­мого. Сле­до­ва­тельно, между исла­мом и хри­сти­ан­ством нет прин­ци­пи­аль­ной раз­ницы в пере­жи­ва­нии Бога как Творца и неба и земли. То же можно ска­зать и об орто­док­саль­ном иуда­изме, прак­ти­че­ски то же – о рели­гии гат. Брахма, или, если угодно, Три­мурти, или Атман есть То, что, пре­вос­ходя всякую реаль­ность, явля­ется винов­ни­ком этой реаль­но­сти. Стоит ли про­дол­жать раз­го­вор, говоря о Тьян Ди и Дао китай­ских рели­гий; о Птахе, Атуме, Ра, Амоне древ­них егип­тян, Ану, Инане, Энлиле шуме­рий­цев?

Вни­ма­тель­ный исто­рик рели­гий сможет в любой доста­точно хорошо извест­ной рели­ги­оз­ной системе обна­ру­жить идею Бога-творца, еди­ного выс­шего Бога, создав­шего и мир, и людей, и духов, кото­рых боль­шин­ство тра­ди­ций назы­вают богами, а авторы книг Вет­хого Завета пред­по­чи­тают име­но­вать «воин­ством небес­ным».

Нет, не потому ста­но­вимся мы хри­сти­а­нами, что иные веры учат кадить демо­нам, а хри­сти­ан­ство – слу­жить истин­ному Богу. И совер­ша­ю­щий намаз мусуль­ма­нин, и рас­пе­ва­ю­щий гимн адвен­тист вполне уве­рены, что молятся един­ствен­ной, высшей всего, создав­шей все боже­ствен­ной реаль­но­сти. Как, на осно­ва­нии чего убе­дить нам их в обрат­ном? В том, что они поют не творцу, а твари? Уверен, что убе­дить их в этом нельзя, а потому наша про­по­ведь в мире ислама или инду­изма чаще всего оста­ется без­ре­зуль­тат­ной. Напро­тив, и инду­и­сты, и буд­ди­сты, и мусуль­мане за послед­ние деся­ти­ле­тия доби­лись непло­хих резуль­та­тов в обра­ще­нии граж­дан хри­сти­ан­ской циви­ли­за­ции. Почему? Конечно, очень хочется отве­тить на этот новый, обид­ный для хри­стиан вопрос в дихо­то­мии «Бог – демоны»: те евро­пейцы, кото­рые не выдер­жи­вают нрав­ствен­ной планки хри­сти­ан­ства, те, кто впа­дает в грехи, – те уходят в иные веры, где демоны, кото­рым они служат, этим грехам только пота­кают.

Но дей­стви­тель­ность не поз­во­ляет согла­ситься с этим утвер­жде­нием. Боль­шин­ство из нас, евро­пей­цев, уходят не в Вишишт Адвайту, не в суфизм, даже не в при­ми­тив­ный криш­на­изм, но просто в неве­рие, в атеизм, агно­сти­цизм. Именно это, неве­ру­ю­щее, не живу­щее Богом боль­шин­ство евро­пей­цев создает ту совре­мен­ную циви­ли­за­цию, за кото­рую нам будет мучи­тельно стыдно перед Тем, Кто дал нам вели­кий, боже­ствен­ный дар твор­че­ства. Что же до серьез­ных обра­щен­цев в иные веры, то они, как пра­вило, обна­ру­жи­вают высо­кий нрав­ствен­ный идеал, стро­гость к себе, цело­муд­рие и такую погру­жен­ность в рели­ги­оз­ную жизнь, кото­рых обычно нет и у нас, хри­стиан, поз­во­ля­ю­щих себе слиш­ком многое в надежде на милость Божию, но и в забве­нии гря­ду­щего нели­це­при­ят­ного суда Его. При несо­вер­шен­стве чело­ве­че­ской жизни, свой­ствен­ной пад­шему Адаму во все эпохи и на всех кон­ти­нен­тах, нынеш­ний Каир, Мадрас и Теге­ран нрав­ственно если и отли­чимы, то только в лучшую сто­рону от Москвы, Бер­лина, Парижа. Так что в отно­ше­нии при­вер­жен­цев иных вер демоны явно успе­вают меньше, нежели в отно­ше­нии нас. Иногда при­хо­дится слы­шать: да, мусуль­мане или инду­и­сты в соблю­де­нии неко­то­рых нрав­ствен­ных и аске­ти­че­ских норм выше нас, но они делают доброе, иску­ша­ясь гор­до­стью, а не из любви к Богу. Чужое сердце – потемки, но в своем я нахожу столько гор­до­сти и тще­сла­вия, что с трудом могу запо­до­зрить индуса, воз­дер­жи­ва­ю­ще­гося от мяса, вина и блуда в тече­ние всей жизни, или мусуль­ма­нина, пять раз на дню вста­ю­щего на молитву, гор­дей­шим меня.

Убе­ди­тель­ный ответ на вопрос моего друга в системе коор­ди­нат 95 псалма явно не полу­ча­ется. Может быть, он невоз­мо­жен и вовсе? Может быть, согла­ситься с тем, что для каж­дого его вера – истина, и поста­вить точку? Субъ­ек­тивно так оно и есть. После­до­ва­тель Шанкры свы­сока смот­рит не то что на хри­сти­а­нина, но даже на уче­ника Рама­нуджи. Для него уже и Вишишт-Адвайта – «частич­ное знание». Всем нам так свой­ственно пре­зи­рать соседа, если он в чем-то отли­чен от нас, пре­зи­рать по види­мо­сти за это отли­чие, а в дей­стви­тель­но­сти – услаж­да­ясь соб­ствен­ным совер­шен­ством, пра­во­де­ла­нием, пра­во­мыс­лием, пра­во­ве­рием. «Бла­го­дарю тебя, Боже, что я не такой, как он» – люби­мые наши слова. И поду­мать при этом, что «он» также создан Гос­по­дом, как и я, и для дости­же­ния цели не менее важной – это в голову как-то не при­хо­дит. Это – субъ­ек­тивно. А объ­ек­тивно Бог есть столь непри­ступ­ная для нашего, Им создан­ного ума, пол­нота, что само­на­де­янно пола­гать, что мы можем хоть в чем-то знать больше «соседа». Ни он, ни я не знаем ничего поло­жи­тель­ного, кроме того, что открыто каж­дому из нас для нашей пользы, для нашего спа­се­ния. И это, откры­тое, есть бес­цен­ная цен­ность именно для меня, если пони­маю я, для чего оно и как с ним обра­щаться.

Скажем, вели­чай­шее сокро­вище хри­сти­ан­ства – знание трии­по­стас­но­сти еди­но­сущ­ного Бога. Не потому открыто оно Церкви, что мы заслу­жили это знание своей верой и любо­вью – знание это есть наша вера и источ­ник нашей любви. Храним мы это знание, тща­тельно про­го­ва­ри­ваем отно­ше­ния ипо­ста­сей Бога, так как без этого знания-веры хри­сти­ан­ство ста­но­вится пустым звуком – Бог не воче­ло­ве­чи­ва­ется, чело­век не обо­жи­ва­ется. У мусуль­ман иная цель рели­ги­оз­ной жизни. Мысль об обо­же­нье – нерв и суть хри­сти­ан­ства – для них свя­то­тат­ственна: (Кор. 4.169 и cл.). Потому и тайна тро­ич­но­сти скрыта от них, учение о Троице для ислама – уступка хри­стиан поли­те­изму и элли­ни­сти­че­ской фило­со­фии, – «Он не рождал и не рожден» (112.3) – твердо про­воз­гла­шает Коран.

Почему араб-мусуль­ма­нин иначе видит пре­дель­ную цель своей жизни, чем видит ее араб-хри­сти­а­нин – это особый раз­го­вор, и, при­знаться, мне трудно дать ответ на вопрос о при­чи­нах выбора одним наро­дом, одним чело­ве­ком хри­сти­ан­ства, а другим – ислама, буд­дизма или рели­гии бон. Но чест­ный раз­го­вор об уни­каль­но­сти хри­сти­ан­ства воз­мо­жен только при усло­вии при­зна­ния и за иными рели­ги­ями их пусть субъ­ек­тив­ной, но правды в вопро­сах веры и целей жизни. И только сопо­став­ляя эти цели, эти субъ­ек­тив­ные упо­ва­ния, можем мы прийти к неко­то­рой объ­ек­тив­ной правде.

Авгу­стин, как известно, выво­дил слово «рели­гия» из гла­гола ligo, re-ligo свя­зы­вать, соеди­нить (ligo dissociata). Эти­мо­ло­гия эта далеко не бес­спорна, но духовно она верна. Рели­гия, вера (от слова авест­ве­ди­че­ского: var, жар, истина) – это связь, но и путь, идя по кото­рому можно взойти к веч­ному и несо­тво­рен­ному Источ­нику жизни, к Богу.

Во все вре­мена, во все эпохи, тяго­тился чело­век своей смерт­но­стью: своей нека­че­ствен­но­стью и искал путей ее пре­одо­ле­ния. В одном из рече­ний тек­стов Сар­ко­фа­гов (1130) Атум гово­рит о четы­рех своих вели­ких дея­ниях для людей – одно из них – память смерт­ная. «Сделал я так, чтобы не забы­вали они о Западе (то есть о смерти)». В сущ­но­сти, именно в том, что ждали люди по ту сто­рону «послед­него врага – смерти», и скры­ва­ется отли­чие вер друг от друга. А ждали и про­дол­жают ждать они очень раз­ного. То Цар­ство Небес­ное, о кото­ром учил Хри­стос и кото­рое, по сокро­вен­ному Пав­лову учению, есть Он Сам, весьма отли­ча­ется от пред­став­ле­ний о рае – Джан­нахе – бла­го­че­сти­вых мусуль­ман или о свар­наре зоро­астрий­цев. Без­услов­ное утвер­жде­ние индий­ского муд­реца Ядж­на­вал­кьи «нет после смерти созна­ния» (Бр. Уп. IV.5.13) сму­тило не только его жену Май­трейю, но смутит оно и хри­сти­а­нина. В то же время суфий­ский аскет, познав­ший фану, скорее всего, согла­сится с ним.

Эсха­то­ло­гия – глав­ное в любой рели­гии, и сопо­став­ле­ние, эсха­то­ло­ги­че­ских учений – дело по край­ней мере более объ­ек­тив­ное, чем само­уве­рен­ное утвер­жде­ние – «нет, тот, кого в вашей вере счи­тают твор­цом, не истин­ный творец, вот Тот, в Кого верим мы, он – Творец по истине». В раз­го­воре о пре­дель­ных целях бытия никто не наси­лует ничьей воли. Каждый рас­ска­зы­вает то, на что упо­вает он сам.

Нет, кажется, веры, кото­рая бы не при­зна­вала, что Бог – благ. «Никто не благ, как только один Бог» – гово­рит Спа­си­тель. «Небо бла­го­же­ла­тельно ко всем суще­ствам» – утвер­ждают китайцы. «Мило­сти­вым и мило­серд­ным» име­нуют Бога все суры Корана. И вот это абсо­лют­ное благо в сущ­но­сти Своей – не есть благо. Оно выше вся­кого имени. Пре­красно повест­вует о Боже­ствен­ном Благе свя­щен­но­му­че­ник Дио­ни­сий. Но вни­ма­тель­ный чита­тель чет­вер­той главы «Боже­ствен­ных имен» не может не заме­тить, что афин­ский епи­скоп, когда гово­рит, что словом «Благо» опре­де­ля­ется сущ­ность Бого­на­ча­лия (4.1), под­чер­ки­вает, что это – мнение «бого­сло­вов». Про­дол­жая речь, Дио­ни­сий пока­зы­вает, что мы име­нуем Бога «Благом», поскольку Им создан и под­дер­жи­ва­ется ангель­ский и чело­ве­че­ский мир, все живое, весь космос, дви­жу­ща­яся и косная мате­рия. Иными сло­вами, Бог благ для нас. Что же каса­ется Боже­ствен­ной сущ­но­сти, то тут «бого­словы» оши­ба­ются. «И даже назы­вая Его бла­го­стью, мы не в состо­я­нии познать Его … пре­вос­хо­дя­щего любое имя, любое слово и позна­ние» (13.3). Итак, бла­гость Бога не свой­ство Его при­роды, но про­яв­ле­ние Ее к нам. Бог благ для создан­ного Им мира. О ином мы просто не можем ска­зать ничего. Он благ не потому, что создал мир, но Он благ в создан­ном Им мире.

Но можно ли пола­гать совер­шенно благим тво­ре­ние мира раз­ру­ша­ю­ще­гося, под­вер­жен­ного тлену и посто­ян­ному уми­ра­нию? Нет ли изъяна в самом таком тво­ре­нии, а сле­до­ва­тельно, и в его Творце? Это вполне закон­ный вопрос, поскольку мир, данный нам в опыте, есть именно мир раз­ру­ше­ния и смерти. Здесь, в ответе на этот вопрос, про­ис­хо­дит первое вели­кое раз­де­ле­ние рели­гий. Гно­сти­че­ское реше­ние, как известно, пред­по­ла­гает, что мир создан не Благим Богом, кото­рый пре­бы­вает в Себе Самом, но злым или несо­вер­шен­ным Деми­ур­гом, и потому вос­про­из­во­дит его несо­вер­шен­ства. Мир – созда­ние не Творца, но отпав­шего от Бога духа. Надежду на спа­се­ние дает чело­веку только та твор­че­ская искра Божья, кото­рая через Деми­урга пере­хо­дит в создан­ное Им. Фак­ти­че­ски же мир и чело­век ока­зы­ва­ются созда­ни­ями сил зла. Вывод этот в исто­рии чело­ве­че­ского духа, надо при­знаться, почти уни­каль­ный. Он пред­по­ла­гает, во-первых, само­сто­я­тель­ную кре­а­тив­ную спо­соб­ность несо­вер­шен­ных, злых сил и, во-вторых, стра­да­ния не в резуль­тате соб­ствен­ных дел, но «по при­роде»: чело­век и весь мир муча­ются, поскольку они обре­чены на муче­ние созда­те­лем. Может ли Высшее Благо попус­кать такое и оста­ваться Благом?

Помимо экс­тра­ва­гант­ной и, в сущ­но­сти, порож­ден­ной духов­ной борь­бой с хри­сти­ан­ством гно­сти­че­ской схемы, исто­рия рели­гий знает два прин­ци­пи­аль­ных ответа на вопрос о соот­но­ше­нии Блага и стра­да­ния в мире. Один объ­яв­ляет мир иллю­зией, мира­жем, не име­ю­щим ника­кой само­сто­я­тель­ной цен­но­сти, а зна­чи­мой и реаль­ной только родную Творцу частицу в каждом тво­ре­нии, вос­со­еди­не­ние кото­рой с Твор­цом и есть цель. Это рели­гии Южной Азии, начи­ная с эпохи Брах­ман и Упа­ни­шад. Иные куль­туры дают другой ответ – мир создан Богом и мир этот – реаль­ность, поскольку сотво­рен Абсо­лют­ной Реаль­но­стью. Мир этот – благо, поскольку создан Абсо­лют­ным Благом. Мир этот – без­упречно красив, поскольку его созда­тель – Абсо­лют­ная Кра­сота. И тра­ди­ци­он­ные рели­гии Китая, и иран­ский зоро­аст­ризм, и «авра­амист­ские рели­гии», и, сколь нам известно, рели­гии древ­него Перед­него Востока едины в этом убеж­де­нии.

Отли­чает их объ­яс­не­ние того, как же этот благой и пре­крас­ный мир стал таким, каким мы его видим – весьма злым и, часто, отвра­ти­тельно урод­ли­вым. Все они согласны, что при­чина упадка – чело­век. Но даль­ней­шие акценты Запада и Даль­него Востока раз­личны. Китай и про­из­вод­ные от него куль­туры видят космос «отпе­чат­ком» Дао. Как многие волны, набе­гая на берег, остав­ляют на его песке след, так же и Дао запе­чат­лено в создан­ном им мире. Дао – океан, мир – отпе­ча­ток волны. Однако чело­век – это особая «воля­щая» пес­чинка. Он может нару­шить весь узор боже­ствен­ной волны, выйти из него и обречь мир на дегра­да­цию – ведь чем дальше отсту­пает мир от задан­ного печа­тью образа, тем больше погру­жа­ется он в хаос небы­тия. Бог создает мир. Чело­век, частица создан­ного мира, или хранит, или раз­ру­шает и себя и его. Отсюда напря­жен­ный поиск соот­но­ше­ний чело­ве­че­ского мик­ро­кос­моса с мак­ро­кос­мо­сом в тра­ди­ци­он­ной китай­ской меди­цине, ритуале, магии. Отсюда кон­фу­ци­ан­ское учение о музыке или даоское учение о неде­я­нии (ву вэй). Мир не создан для чело­века, он живет своей, задан­ной Дао, жизнью. Чело­веку не надо только мешать миру жить, надо научиться под­чи­нять свою волю ритму мира (Кон­фу­ций), или вовсе исклю­чать ее (Лао-Цзы). Вос­ста­нов­ле­нием гар­мо­нии пре­одо­ле­ва­ется и стра­да­ние и сама смерть. Потому так рас­про­стра­нены в Китае пре­да­ния о бес­смерт­ных, вечно живу­щих в этом мире, вку­ша­ю­щих пер­сики садов запада, воздух и росу Тай-шань.

В этой кра­си­вой и гар­мо­нич­ной, как пей­зажи Ван Вэя или Цзюй Жаня, схеме оста­ется неяс­ным только одно – почему чело­век таков, что он может, и дей­стви­тельно посто­янно упо­треб­ляет свою волю во зло, в резуль­тате чего мир посто­янно нахо­дится в про­цессе дегра­да­ции (мо фа). Если он отпе­ча­ток Дао – откуда в нем зло? Если отпе­ча­ток чего-то иного – то Дао уже не может счи­таться «вели­ким единым», не может «сле­до­вать Само Себе» (Дао Де цзин, 25).

Запад, куль­туры от степей Ирана до атлан­ти­че­ских при­бре­жий смот­рели на мир и место чело­века в нем несколько иначе. Мир создан для чело­века. Чело­век – пред­мет особой любви, вни­ма­ния и жало­сти Бога, создав­шего его сво­бод­ным соучаст­ни­ком все­мир­ной драмы борьбы добра со злом, Бога – и отпав­ших от него, им сотво­рен­ных существ. Борьба ведется за чело­века. Твар­ное бытие обре­тает напря­жен­ную тра­ги­че­скую подвиж­ность, кото­рой равно чужды и воз­де­лы­ва­ю­щий божий сад китаец, и бегу­щий из него индус. Гор и Сет, Ангро Маньо и Boxy Ману, сатана и архан­гел Михаил, Махди и ал-Даджал – эти пары опре­де­ляют рели­ги­оз­ную жизнь Запада. Бег­ство от одного, поиск иного, посто­ян­ное вни­ма­тель­ное вгля­ды­ва­ние в себя, в свое сердце, кото­рое и есть истин­ное поле битвы – это настро­е­ние равно зна­комо и мусуль­ма­нину, и еврею-иуда­и­сту, и хри­сти­а­нину, и парсу, и сколь мы можем судить о вере Месо­по­та­мии и Египта – и их оби­та­те­лям. Мир не просто гибнет с чело­ве­ком и воз­рож­да­ется с ним. Он – сред­ство борьбы, посто­ян­ное иску­ше­ние чело­века, сред­ство победы над злом или при­чина гибели во зле. Кто гово­рит, что Бога любит, а брата своего нена­ви­дит – тот лжец. Кто гово­рит, что любит брата, но не помо­гает ему в голоде и наготе, то есть в обсто­я­тель­ствах мира – тот лжец не мень­ший. Мир духов­ный – меног, утвер­ждают парсы, лишь про­об­раз мира целост­ного, духовно-мате­ри­аль­ного – гетиг, кото­рый много совер­шен­ней пер­вого. Только в гетиг может войти Ангро-маньо, но и побе­дить зло можно только в этом, духовно-мате­ри­аль­ном мире, и только с помо­щью духовно-мате­ри­аль­ного суще­ства – чело­века.

Если Южная Азия ныне решает духовно-мате­ри­аль­ную дву­при­род­ность посред­ством осво­бож­де­ния тож­де­ствен­ного Богу духа от уз мате­рии, если Даль­ний Восток фак­ти­че­ски пере­жи­вает мир как мате­ри­аль­ный отпе­ча­ток духов­ного и видит при­сут­ствие Духа в мире только в каче­стве мат­рицы, то Запад посто­янно наста­и­вает на обя­за­тель­ной дву­при­род­но­сти. Он умеет раз­ли­чать в чело­веке нераз­рывно слитую с ним духов­ную сущ­ность ума (нус, пневма), и ценить тело, плоть (сома, саркис) как неот­тор­жи­мую часть чело­ве­че­ской лич­но­сти. Уже в еги­пет­ском заупо­кой­ном ритуале Древ­него Цар­ства обна­ру­жи­ваем мы все необ­хо­ди­мые состав­ля­ю­щие этих воз­зре­ний. Многое можно обна­ру­жить и в ран­не­ме­со­по­там­ском ритуале свя­щен­ного брака, и в так назы­ва­е­мом культе уми­ра­ю­щего и вос­кре­са­ю­щего Бога.

Но в поединке со злом чело­век посто­янно про­иг­ры­вает. «Бедный я чело­век, – вос­кли­цает апо­стол Павел, – доб­рого, кото­рого хочу, не делаю, а злое, кото­рого не хочу, делаю». Совре­мен­ный же пра­во­слав­ный мыс­ли­тель как-то сказал: «Наш путь не от победы к победе, а от пора­же­ния к пора­же­нию». Все рели­гии мира, как запад­ные, так и восточ­ные, согласны в том, что мир не улуч­ша­ется, а вырож­да­ется, и не многие, подобно джай­нам, наде­ются обой­тись без миро­вой ката­строфы, когда насту­пит полный упадок.

Но почему чело­век, вызван­ный из небы­тия благим Богом, губит себя? Потому что он шестью чув­ствами свя­зы­вает себя с иллю­зией кос­ми­че­ского бытия – майей, и из-за этого забы­вает тож­де­ствен­ность своего бытия Абсо­люту – отве­тит инду­ист. Буд­дист просто опу­стит вторую часть фор­мулы об Абсо­люте и «своем бытие», в осталь­ном его ответ сов­па­дает с инду­ист­ским. Почему чело­век пред­по­чи­тает свя­зы­вать себя с майей, а не с Брахмо, инду­изм молчит, равно как и молчит учение тхе­ра­вад­ди­нов о при­чине ред­ко­сти арха­тов, пра­тье­ко­будд. Даль­ний Восток отве­чает на этот вопрос иначе: чело­век сходит с Пути, кото­рым идут все сущ­но­сти, он нару­шает гар­мо­нию, музыку и ритм мира. Почему чело­век отвер­гает Дао – также неясно. Нако­нец Запад пред­ла­гает третий вари­ант ответа: сво­бодно дей­ству­ю­щий чело­век с первых же шагов под­па­дает соблазну духов – врагов Творца. И вслед за первым чело­ве­ком так посту­пают почти все его потомки. Лишь немно­гие изби­рают иной путь, путь слу­же­ния Богу, путь пра­вед­но­сти. Почему – также не вполне ясно. Если при­рода чело­века сотво­рена благим Твор­цом, то как объ­яс­нить неудер­жи­мую тягу чело­века не к благу, но ко злу – «Бедный я чело­век!»

И все же рели­гия пере­стала бы быть рели­гией, если бы опу­стила голову, если бы при­ми­ри­лась со столь неуте­ши­тель­ным выво­дом. Нет, напро­тив, вопреки всему эмпи­ри­че­скому опыту чело­ве­че­ской пло­хо­сти все веры утвер­ждают три­ум­фаль­ную конеч­ную победу Блага над злом. Но здесь люди не обхо­дятся без помощ­ника. Вишну и Шива мно­го­кратно вопло­ща­ются, чтобы под­дер­жать пра­вед­ни­ков, нака­зать зло­деев, вос­ста­но­вить пра­вед­ное учение. То же делает Лао-Цзы в позд­нем дао­сизме, а китай­ские буд­ди­сты с надеж­дой молятся пре­бы­ва­ю­щему на небе Тушита будде буду­щего Ми ло фо (Май­треи), кото­рый придет в конце времен на землю, дабы спасти и испра­вить всех.

В отли­чие от Китая и Индии Запад видит спа­си­теля чело­ве­ком, кровно свя­зан­ным с осно­во­по­лож­ни­ком учения – вели­ким пра­вед­ни­ком. Это – или мессия, лев из колена Дави­дова, или Сао­шьянт – семя Зоро­астра, или Махди – пото­мок Мухам­меда, по кра­си­вому шиит­скому пре­да­нию, живу­щий подобно свету в чре­с­лах про­ро­ков и в утро­бах бла­го­че­сти­вых женщин, и вопло­тив­шийся в конце веков, дабы побе­дить зло и убить ал-Дад­жала. Первый чело­век допус­кает в себя зло, послед­ний – побеж­дая его, уго­ждает Богу. В вели­кой все­мир­ной брани именно чело­век, обла­чен­ный в броню пра­вед­но­сти (ведь он кров­ный пото­мок вели­кого пра­вед­ника), побеж­дает князя тьмы, после чего вос­кре­сают мерт­вые и Творец вершит над своим тво­ре­нием послед­ний суд. Те, кто испол­няли Его волю, вместе с побе­ди­те­лем зла насле­дуют мир, те, кто про­ти­ви­лись воле Божьей и сво­бодно избрали сто­рону врагов Блага, полу­чают вторую смерть, вечную гибель.

Перед нами пред­стают три весьма отлич­ные одна от другой эсха­то­ло­ги­че­ские системы, гра­ницы рас­про­стра­не­ния кото­рых, в общем-то, сов­па­дают с гра­ни­цами трех вели­ких циви­ли­за­ций Ста­рого света. Каждая из них доста­точно логична внутри себя, за исклю­че­нием един­ствен­ного, но клю­че­вого момента – объ­яс­не­ния про­ис­хож­де­ния и доми­ни­ро­ва­ния зла в мире, создан­ном Богом.

Как же реша­ется в каждой из систем пре­дель­ная задача лич­но­сти – воз­вра­ще­ние бла­гого дара Творца, утра­чен­ного чело­ве­ком из-за укло­не­ния ко злу? На Даль­нем Востоке – через воз­вра­ще­ние на Путь всех вещей. В резуль­тате – совер­шен­ный при­род­ный чело­век, не зна­ю­щий смерти и нужды, пре­бы­ва­ю­щий вечно в полной гар­мо­нии с Дао. Понятно, что окру­жа­ю­щий мир, нару­шен­ный свое­во­лием чело­века, обре­тает вокруг такого бла­жен­ного мужа утра­чен­ное совер­шен­ство отоб­ра­же­ния Дао. Для китайца абсурдна сама мысль о сли­я­нии чело­века с Дао. Ведь чело­век – это всегда нечто ося­за­емо-мате­ри­аль­ное, а Начало мира, Дао, и без­лично, и нема­те­ри­ально, и для мира, кос­моса его как бы и нет вовсе. Гар­мо­ни­зи­ро­вав себя, чело­век сли­ва­ется не с Дао, но с миром – запе­чат­ле­нием Дао. Именно в этом, скорее всего, смысл поня­тия «тож­де­ствен­ность Дао» из 23 джана Дао дэ цзин. Каким бы ни было про­ис­хож­де­ние дао­сизма (довольно рас­про­стра­нено мнение, что Лао-Цзы пере­ло­жил в кате­го­риях китай­ской мысли учение упа­ни­шад), прак­тика рели­ги­оз­ной жизни Китая сде­лала его именно таким.

Южная Азия решает задачу совсем по-дру­гому. Если мир иллю­зия, то лучше всего его отбро­сить, выйти из мира. Кос­ми­че­ская жизнь на любом уровне – рая, земли, пре­ис­под­ней – по суще­ству всегда тра­гична, ибо неиз­бежно пре­се­ка­ется смер­тью, а потом начи­на­ется сыз­нова. Жизнь – это вечный кош­мар­ный сон, от кото­рого надо про­бу­диться. Но про­буж­де­ние воз­можно только ценой отказа от кос­моса и от себя, как его части. За кру­го­во­ро­том при­зрач­ного мира суще­ствует Абсо­лют, Брах­ман, кото­рому тож­де­ствен чело­ве­че­ский ум – атман. Отбра­сы­вая и тело, и чув­ства, и мир, атман сли­ва­ется с Брах­ма­ном, обре­тает вновь все каче­ства Абсо­люта, но теряет при этом себя, свое лицо. После смерти нет созна­ния, поскольку нет двух: Бога и чело­века. Есть только Абсо­лют и рядом с ним нет иного. В отли­чие от Китая Индия наста­и­вает на соеди­не­нии с Твор­цом, но не твари, а части Творца, до вре­мени в твари заклю­чен­ной. Осталь­ное, кроме этой части – амсы – ника­кого зна­че­ния и инте­реса не имеет. И хотя Адвайта Веданта – не един­ствен­ное учение Индии, но именно она делает наи­бо­лее логич­ные выводы из общих всей Южной Азии посы­лок. То, что многих индий­ских мисти­ков личный опыт застав­лял сомне­ваться в кон­струк­ции Шанкры и ценить чело­ве­че­скую лич­ность несколько больше, – иной вопрос.

Нако­нец, Запад, уделяя особое вни­ма­ние инди­ви­ду­аль­ной лич­но­сти чело­века, учит о нем, как о слож­ном суще­стве, состо­я­щем из боже­ствен­ного духа, перст­ного тела и воз­ник­шей от их соеди­не­ния инди­ви­ду­аль­ной души. Смерть – вре­мен­ное рас­тор­же­ние этих эле­мен­тов чело­века. Вос­кре­се­ние – их вос­со­еди­не­ние. Но вос­крес­ший чело­век, побе­див в себе зло и его раз­ла­га­ю­щие яды, обре­тает бес­смер­тие и бла­жен­ство, оста­ется вполне чело­ве­ком. Мир вос­ста­нав­ли­ва­ется вместе с ним или дается ему вновь, и он суще­ствует в нем вечно среди тех радо­стей, кото­рые хотя и омра­ча­лись злом, но известны ему уже по нынеш­ней, земной жизни. Чув­ствен­ный рай ислама, по суще­ству, – вновь обре­тен­ный Эдем – пре­крас­ная тому иллю­стра­ция. Не слу­чайно име­ну­ется садом, подобно пар­скому Пара­дизу: «Ведь для бого­бо­яз­нен­ных есть место спа­се­ния, сады и вино­град­ники, и пол­но­гру­дые сверст­ницы, и кубок полный…» (Коран 78.31–33).

Такая цель рели­ги­оз­ной жизни вызо­вет ужас у инду­и­ста и буд­ди­ста и оста­вит в недо­уме­нии оби­та­теля Даль­него Востока, но рас­тво­ре­ние в Абсо­люте будет для боль­шин­ства мусуль­ман, иуда­и­стов, парсов не менее стран­ной, бес­цвет­ной и кощун­ствен­ной пре­тен­зией. Странна будет цель адвайты и для китайца, убеж­ден­ного, что чело­век, «если срав­нить его с тьмой вещей, похож на кончик волоска лоша­ди­ной шкуры» (Чжуан цзы, 17). Три вели­ких циви­ли­за­ции выра­бо­тали свои ответы на пре­дель­ные запросы чело­века и зафик­си­ро­ва­лись друг перед другом в устой­чи­вом непо­ни­ма­нии. Син­кре­ти­че­ские дви­же­ния суфиев, каб­балы на Западе, Мадхвы – в инду­изме, маха­я­нист­ский буд­дизм Китая и Японии не сни­мали гра­ницы, но только раз­мы­вали их, делая пере­ходы более плав­ными.

Мы не можем ска­зать с полной опре­де­лен­но­стью, когда воз­никло это раз­де­ле­ние. Вряд ли было оно столь глу­бо­ким в начале исто­рии, пять тыся­че­ле­тий назад. Первые памят­ники рели­ги­оз­ного слова Индии и древ­него Перед­него Востока, равно как и архео­ло­гия Шан-Инь сви­де­тель­ствуют о боль­шем сход­стве, хотя бес­спорно име­ются уже и тогда яркие циви­ли­за­ци­он­ные отли­чия. Но эпоха про­ро­че­ских дви­же­ний, VIII-V веков, обна­ру­жи­вает вполне сло­жив­ши­еся рели­ги­оз­ные типы Даль­него Востока, Индо­стана и Запада, типы, извест­ные нам и сего­дня.

Мы не можем ска­зать о начале раз­де­ле­ния, но мы можем ска­зать о его конце, ибо завер­ши­лось оно и было пре­одо­лено в хри­сти­ан­ской про­по­веди. Заяв­ле­ние это может пока­заться пре­тен­ци­оз­ным – ведь мы при­выкли пола­гать хри­сти­ан­ство запад­ной рели­гией. Дей­стви­тельно, такие типично запад­ные моменты учения, как исклю­чи­тель­ное вни­ма­ние к чело­веку, его лич­но­сти, его телу, кото­рому должно, умерев, вос­крес­нуть – все это есть в хри­сти­ан­стве. Но это, запад­ное, пре­об­ра­жено стран­ным и неожи­дан­ным уче­нием, плохо пере­жи­тым зоро­аст­риз­мом и вполне осо­знанно отверг­ну­тым и иуда­из­мом и исла­мом. Хри­сти­ан­ство объ­яс­няет нека­че­ствен­ность чело­века, рас­хож­де­ние между волей его и дей­ствием, нако­нец – саму смерть гре­хо­па­де­нием Адама. Нет чело­века, кото­рый жив будет и не согре­шит. Но Адам был первым чело­ве­ком. Его ослу­ша­ние Бога не оста­лось его личной про­бле­мой, но пере­шло на всех его потом­ков, на каж­дого земно­род­ного. «Про­клята земля за тебя» (Быт. 3:17). Эти страш­ные слова Божии тяго­теют над всем чело­ве­че­ством. Един­ствен­ная из вер, вера хри­сти­ан­ская объ­яс­няет зло чело­ве­че­ства из его сво­бод­ной, но родо­вой воли. Как дети насле­дуют досто­ин­ства и болезни роди­те­лей, так и каждый пото­мок Адама насле­дует «гене­ти­че­ски» его грех, добав­ляя к нему свой соб­ствен­ный, ада­мо­вым грехом под­го­тов­лен­ный, своей волей соде­ян­ный. Наде­яться на «без­греш­ное семя» Зоро­астра, Мухам­меда или иного пра­вед­ника хри­сти­а­нину причин нет. Любое семя несет грех.

Это хри­сти­ан­ское учение пре­красно объ­яс­няет и разлад мира и зло люд­ское, но оно столь безыс­ходно в своем пес­си­мизме, что не уди­ви­тельно его непри­я­тие боль­шей частью чело­ве­че­ства. «Кто же может спа­стись?», ужас­нув­шись спра­ши­вают Христа уче­ники, и слышат в ответ: «Чело­веку это невоз­можно». Ответ Христа – при­го­вор всему рели­ги­оз­ному чело­ве­че­ству.

Впро­чем, Хри­стос только мгно­ве­ние держит апо­сто­лов в без­на­деж­ном состо­я­нии. Он про­дол­жает нача­тую фразу. «Чело­веку спа­стись невоз­можно, но Богу все воз­можно». Итак, спа­сает Бог. Это известно и инду­и­сту, и мусуль­ма­нину, и маха­я­ни­сту, разве что не даосу и кон­фу­ци­анцу. Но как спа­сает Бог хри­сти­ан­ский? Не словом, не уче­нием, не исце­ле­ни­ями и вос­кре­се­ни­ями, не личным при­ме­ром при схож­де­нии в мир. Нет. Он спа­сает Собой и Своей смер­тью, Своей жерт­вой. Бог уми­рает, Бог при­но­сит Себя в жертву? Это – второй абсурд, после пре­ем­ства родо­вого греха, кото­рый можно чис­лить за хри­сти­а­нами. Но жертва чело­века, под­пор­чен­ного Адамом, не вполне чиста. Чистой жерт­вой может быть только Тот, кто не имеет в себе семени Ада­мова и одно­вре­менно силен побе­дить все зло «древ­него змия, обо­льща­ю­щего всю все­лен­ную» (Ап. 12.9). Но при всем том он не может не быть тем, кого соби­ра­ется исце­лить – то есть чело­ве­ком. Спасти Адама может только Бог, и Бог воче­ло­ве­чив­шийся. Как Бог, Он побеж­дает смерть и грех, как чело­век, Он при­ни­мает плоды на Себя, осво­бож­дая в Себе – и в этом вели­кое благо родо­вого пре­ем­ства – и от смерти и от греха все чело­ве­че­ство, сво­бодно соеди­ня­ю­ще­еся с Ним.

Но то, что от греха и смерти спа­сает чело­века не чело­век, не бого­муд­рый настав­ник и не бла­го­во­ле­ние запре­дель­ного Бога, но Бог воче­ло­ве­чив­шийся и Сам Себя при­нес­ший в жертву Себе за мир, имеет одно, но вели­чай­шее след­ствие. Чело­век, доб­ро­вольно согла­сив­шийся соучаст­во­вать в жертве Бога, вхо­дя­щий с Ним в смерть, ока­зы­ва­ется с Ним и в вос­кре­се­нии, в три­умфе над смер­тью и над источ­ни­ком зла. Бог стал чело­ве­ком, дабы чело­век стал Богом – эти чекан­ные слова свя­щен­но­му­че­ника Иринея Лион­ского объ­яс­няют суть веры хри­сти­ан­ской. В вос­кре­се­нии с Бого­че­ло­ве­ком чело­век ста­но­вится Богом. Он, чело­век, тварь, входит в пол­ноту бытия Того, кто его создал и вос­ста­но­вил из гре­хов­ного тлена. Бог делает свое тво­ре­ние Собой. И в этом, пере­сту­пая гра­ницы запад­ной рели­ги­оз­но­сти, хри­сти­ан­ство реа­ли­зует высшую цель самого рафи­ни­ро­ван­ного инду­изма – оно откры­вает воз­мож­ность тео­зиса, обо­же­нья. «Тат твам аси» – свя­щен­ней­шая упа­ни­ша­ди­че­ская фор­мула обре­тает себя в хри­сти­ан­стве. И как обре­тает!

Сли­я­ние с Брахмо дости­га­ется в Адвайте ценой отказа от лич­но­сти, кото­рую Шан­каре оста­ется объ­явить иллю­зией, майей. Но хри­сти­ан­ство не счи­тает, как и все запад­ные веры, тво­ре­ние иллю­зией. Оно видит в мире реаль­ность, исхо­дя­щую от реаль­но­сти Творца, но реаль­ность, иска­жен­ную лжецом и обо­льсти­те­лем сата­ной, иска­зив­шим пер­во­на­чально самого себя. Потому и победа над сата­ной есть не осво­бож­де­ние от лич­но­сти, но ее выправ­ле­ние от лжи греха. А поскольку воче­ло­ве­чив­шийся Бог, вос­крес­нув, вос­кре­сил и свой чело­ве­че­ский ум-дух, и душу и тело, то лич­ность чело­века не исчезла, но пре­об­ра­зи­лась в тео­зисе.

Для дости­же­ния своей высшей цели, сли­я­ния с Абсо­лю­том, Индии при­шлось пожерт­во­вать очень многим – и лич­но­стью, и миром, и телом. Поправ­ший Своей смер­тью смерть бого­че­ло­век Хри­стос открыл воз­мож­ность тео­зиса без этой жертвы, явля­ю­щейся к тому же хулой на бла­гость и бес­цен­ность акта тво­ре­ния кос­моса. Чело­век ста­но­вится Богом не пере­ста­вая быть чело­ве­ком, ибо и Хри­стос стал чело­ве­ком, не пере­ста­вая быть Богом. Древ­няя цель Запада – воз­вра­ще­ние в утра­чен­ный Эдем, на поля Иалу, достиг­нута. Но новый Эдем ока­зался не садом двух холод­ных род­ни­ков с пол­но­гру­дыми гури­ями и куб­ками чер­ного вина, ложами и шатрами, но – Самим Непри­ступ­ным Богом, для кото­рого эпи­теты «бытие» и «не-бытие» равно не опре­де­ли­тельны и кото­рого Сын Чело­ве­че­ский любил назы­вать Цар­ством Небес­ным, где, понятно, уже и не женятся и замуж не выхо­дят…

Нет эпи­тета для Бога более под­хо­дя­щего, хотя бы в отно­ше­нии Его к нам, чем Благо. Но может ли быть боль­шее благо, чем пре­вра­ще­ние тво­ре­ния в творца, чело­века – в Бога? Потому именно в хри­сти­ан­стве Бог вполне рас­кры­вает Свою Бла­гость, даруя нам через Себя обо­же­нье.

Что теряет инду­изм в хри­сти­ан­стве? Ничего. Что при­об­ре­тает? Лич­ность и тело, осво­бож­ден­ные от майи, абсо­лют­ные, если угодно. Что теряет иуда­изм и ислам в хри­сти­ан­стве? Ничего. Что при­об­ре­тает? Обо­же­нье, как пол­ноту реа­ли­за­ции боже­ствен­ного блага.

Нако­нец, Даль­ний Восток. Его глав­ная забота в вос­ста­нов­ле­нии миро­вой гар­мо­нии, раз­ру­шен­ной чело­ве­ком, в воз­вра­ще­нии всех вещей на путь Неба. Запад, сосре­до­та­чи­ва­ясь на чело­веке, оста­вался доста­точно рав­но­душ­ным к миру вокруг него. И инду­ист усмат­ри­вал в мире только соблазн при­нять иллю­зию за правду.

Видя именно в чело­веке при­чину вос­ста­нов­ле­ния кра­соты и гар­мо­нии мира, хри­сти­ан­ство далеко не рав­но­душно и к про­чему тво­ре­нию. «Тварь с надеж­дою ожи­дает откро­ве­ния сынов Божиих, потому что тварь поко­ри­лась суете не доб­ро­вольно, но по воле поко­рив­шего ее, в надежде, что сама тварь осво­бож­дена будет от раб­ства тлению в сво­боду славы детей Божиих. Ибо знаем, что вся тварь сово­купно сте­нает и мучится доныне, и не только она, но и мы сами, имея нача­ток Духа, и мы в себе сте­наем, ожидая усы­нов­ле­ния, искуп­ле­ния тела нашего. Ибо мы спа­сены в надежде» (Рим. 8:18–24). Космос вос­ста­нав­ли­ва­ется чело­ве­ком, и таким обра­зом чело­век ста­но­вится соучаст­ни­ком твор­че­ского акта Своего Творца.

Что же теряет Даль­ний Восток в хри­сти­ан­стве? Ничего. Доро­гой китайцу мир, отпе­ча­ток Дао, ценится, хра­нится и вос­ста­нав­ли­ва­ется до пер­во­на­чаль­ного совер­шен­ства Хри­стом. Что при­об­ре­тает? При­об­ре­тает Даль­ний Восток чело­века, кото­рый ока­зы­ва­ется далеко не «концом волоска на кон­ской шкуре», но лич­но­стью, спа­са­ю­щей мир и воз­вра­ща­ю­щей его ко Творцу чистым и непо­роч­ным. А вместо сли­я­ния с запе­чат­лен­ным в мире Дао – вхож­де­ние в пол­ноту Того, к кому ведет путь.

Сейчас, через много лет после той моей беседы с другом – буду­щим епи­ско­пом, я бы отве­тил ему: «Хри­сти­ан­ство я выби­раю не потому, что это рели­гия пред­ков, моего народа, евро­пей­ской или сре­ди­зем­но­мор­ской циви­ли­за­ции. Я изби­раю веру хри­сти­ан­скую только потому, что во Христе обрели пол­ноту надежды всего чело­ве­че­ства, всех его циви­ли­за­ций, всех куль­тур. Я изби­раю веру хри­сти­ан­скую, ибо, не умаляя ничего доб­рого в надежде иных рели­гий, она добав­ляет им то, что делает бла­гость Творца к твари совер­шен­ной. Я изби­раю веру хри­сти­ан­скую, так как не знаю иной веры, кото­рая бы делала чело­века Богом, не умаляя при том и йоты от его чело­веч­но­сти».

Print Friendly, PDF & Email
Размер шрифта: A- 16 A+
Цвет темы:
Цвет полей:
Шрифт: Arial Times Georgia
Текст: По левому краю По ширине
Боковая панель: Свернуть
Сбросить настройки