<span class=bg_bpub_book_author>Ольга Рожнёва</span><br>Оптинские дневники

Ольга Рожнёва
Оптинские дневники

(66 голосов4.7 из 5)

Оглавление
След. глава

Оптинские встречи

Лёшка-тюфяк

На послу­ша­нии в палом­ни­че­ской тра­пез­ной Опти­ной Пустыни при­шлось мне как-то близко общаться с одной палом­ни­цей. Она при­е­хала в мона­стырь на пару недель, как мы обычно гово­рим, потру­диться и помо­литься. Хоть и была Татьяна зна­чи­тельно старше меня (лет около шести­де­сяти), но обща­лись мы с удо­воль­ствием – при­вет­ли­вая, жиз­не­ра­дост­ная, Таня ока­за­лась глу­боко веру­ю­щим чело­ве­ком и чут­ким, дели­кат­ным собеседником.

Мы с ней сбли­зи­лись, и она дели­лась со мной какими-то вос­по­ми­на­ни­ями, слу­ча­ями из сво­его про­шлого. Зна­ете, как бывает, когда слу­чай­ный попут­чик или сосед по крат­кому отпуску вдруг понра­вится, при­льнёт душа к душе, и ты рас­ска­зы­ва­ешь то, что, воз­можно, не стал бы рас­ска­зы­вать чело­веку из твоей посто­ян­ной, повсе­днев­ной жизни…

Было лето, и мы с Таней каж­дый день после послу­ша­ния ходили на источ­ник свя­того Паф­ну­тия Боров­ского, любу­ясь Оптин­скими сос­нами-вели­ка­нами. Как-то раз впе­реди нас шла мама с двумя малы­шами: один постарше, дру­гой помладше. Раз­ница между ними была года в два, но стар­ший вёл млад­шего за руку и опе­кал его. Таня задум­чиво наблю­дала за ними, а потом, вздох­нув, сказала:

– Стар­ший-то – забот­ли­вый какой. Доб­рый. Прямо как мой Лёшка. Лёшка-тюфяк…

– Тань, а кто такой Лёшка? И почему он тюфяк?

И Таня рас­ска­зала мне эту исто­рию, кото­рую я и пере­даю вам, изме­нив, по её просьбе, имена героев. Про­изо­шла эта исто­рия лет пят­на­дцать назад – в сере­дине девя­но­стых годов.

Таня жила в пре­стиж­ном рай­оне, в пре­крас­ной квар­тире, достав­шейся ей в наслед­ство от роди­те­лей (папа её был про­фес­со­ром, док­то­ром меди­цины, а мама домо­хо­зяй­кой). Роди­тели умерли, и Таня оста­лась одна. Она не стала вра­чом, как меч­тали её роди­тели, но любила свою про­фес­сию вете­ри­нара, много рабо­тала и осо­бенно не ску­чала. У неё был пёсик Дик.

Семья Лёши жила в квар­тире напро­тив, и жизнь их про­хо­дила на гла­зах Татьяны. Папа и мама зани­ма­лись биз­не­сом, вла­дели фир­мой. В сере­дине девя­но­стых такие фирмы как грибы росли. Оба высо­кие, спор­тив­ные, под­тя­ну­тые, дело­вые. И жизнь у них была такая же дело­вая. У обоих пре­стиж­ные машины, оба зани­ма­ются спор­том, сле­дят за собой. Круг дру­зей огра­ни­чен – такие же дело­вые совре­мен­ные люди, в основ­ном парт­нёры по биз­несу. Ну, те, с кем дру­жить полезно. В общем, деви­зом этой семьи были слова «карьера, биз­нес, успех». Да, они дей­стви­тельно были успешны…

В семье росли два сына: стар­ший Лёша и млад­ший Дима. Дима хорошо учился, всё схва­ты­вал на лету, был спор­тив­ным, под­тя­ну­тым, лов­ким – похо­жим на роди­те­лей. И по жизни шёл так же, как они: умел пола­дить с учи­те­лями, одно­класс­ни­ками. Сме­ка­ли­стый, шуст­рый – в общем, успеш­ный, весь в родителей.

А вот стар­ший Лёшка явно пор­тил репу­та­цию семьи: был ни то ни сё… Учился так себе. Био­ло­гию любил, а вот по рус­скому языку, ска­жем, тройки полу­чал, всё никак не мог с запя­тыми упра­виться. Бывало, Димка его учит: так ты спиши дик­тант-то у соседа! А тот только улы­ба­ется. Мед­ли­тель­ный, неспор­тив­ный, доб­ро­душ­ный. Да вдо­ба­вок пол­но­ват – и непо­нятно, как такой мог родиться у спор­тив­ных Игоря и Ирины. Дома его звали «Лёшка-тюфяк». А ино­гда и просто:

– Ну, что ты еле дви­га­ешься, тюфяк ты этакий!

Или:

– Сын, ну почему ты такой тюфяк-то? Ты же в жизни так ничего не добьёшься!

Не то чтобы они его не любили, но чув­ство­вали какую-то досаду за своё неудав­ше­еся чадо, пере­жи­вали за его буду­щее. А Лёшка только мол­чит да улы­ба­ется, всё книжки читает.

Ирина ино­гда в раз­го­воре с сосед­кой жало­ва­лась на сво­его стар­шего, так выпа­дав­шего из семей­ного стиля. Дру­гие дети как дети: спорт, раз­вле­че­ния, а этот… Правда, было у него одно увле­че­ние: он любил с живот­ными возиться, вечно соби­рал каких-то без­дом­ных и боль­ных кошек, каких-то дра­ных псов, птиц каких-то полудохлых.

– Тань, ну, ты сама зна­ешь, он же тебе их всё тас­кает, надоел уже, навер­ное, смер­тельно! Ну, так это и не увле­че­ние, а изде­ва­тель­ство одно над репу­та­цией нашей семьи. При­едут в гости какие-нибудь важ­ные люди, Дима уж не под­ве­дёт, спор­тив­ный, под­тя­ну­тый, выхо­дит из ком­наты – поздо­ро­ва­ется, улыбнётся.

– Сын, ты куда?

– На тен­нис, мамочка!

Гости хва­лят:

– Какой сынок у вас заме­ча­тель­ный, на вас похож!

А тут из ком­наты выва­ли­ва­ется наш Тюфяк. Да ещё и с каким-нибудь пле­ши­вым котом в руках. У кота уши дра­ные в зелёнке, и сам Тюфяк в зелёнке. Ни улыб­нуться тол­ком не может, ни поздо­ро­ваться так при­вет­ливо, как Димка. Да ещё запнётся, как обычно, про­мям­лит чего-то – ну, тюфяк тюфяком.

– И этот ваш? Родной?

Только и при­хо­дится, что крас­неть за него.

А Тане, наобо­рот, Лёша нра­вился больше Димы. Он дей­стви­тельно часто захо­дил к ней с оче­ред­ным питом­цем под мыш­кой. Ино­гда выгу­ли­вал Дика, когда Тане было неко­гда. Ей нра­ви­лись его доб­рота, откры­тость, про­сто­ду­шие. Лёшка не раз­би­рался в «нуж­но­сти» и полез­но­сти окру­жа­ю­щих, бегал в мага­зин для оди­но­кой ста­рушки, живу­щей эта­жом выше, здо­ро­вался оди­на­ково и с кон­сьерж­кой, и с круп­ным биз­не­сме­ном из сосед­него подъезда…

Дима, в отли­чие от него, со ста­руш­ками и кон­сьерж­ками вообще не здо­ро­вался. Как почти не здо­ро­вался он и с ней, Таней, отде­лы­ва­ясь лёг­ким кив­ком головы. «Поду­ма­ешь, вете­ри­нарша», – ино­гда чита­лось в его светло-серых гла­зах. Зато с биз­не­сме­ном он свёл корот­кое зна­ком­ство и даже бегал для него за све­жими газе­тами в сосед­ний киоск.

Таня пыта­лась защи­щать Лёшку и воз­ра­жала Ирине, но та только досад­ливо отмахивалась:

– Доб­рота… В жизни нужно быть жёст­ким, целе­устрем­лён­ным, дело­вым, уметь ока­заться в нуж­ное время в нуж­ном месте! Только так можно успеха добиться! А доб­рота в наше время не коти­ру­ется! Тебе, Таня, хорошо о доб­роте рас­суж­дать, когда у тебя папа был про­фес­со­ром! А мы с Иго­рем сами кру­тимся, всё своим тру­дом, весь бизнес…

Так и не при­хо­дили соседки к согла­сию, оста­ва­ясь каж­дая при своём мне­нии. Хотя отно­ше­ния у них были непло­хие: видимо, и дело­вой Ирине ино­гда нужен был не про­сто «нуж­ный» чело­век, а тот, с кем можно по душам поговорить.

Годы шли, сыно­вья стали стар­ше­класс­ни­ками. И тут репу­та­ция семьи вновь ока­за­лась под угро­зой: к удив­ле­нию роди­те­лей, у Лёшки появи­лась девушка. Леночка. Малень­кая, худень­кая, застен­чи­вая, оде­тая в обноски. Ирина всё раз­уз­нала про неё и потом жало­ва­лась Татьяне: девочка эта была из небла­го­по­луч­ной семьи. Отца нет, мать то ли убор­щица, то ли посу­до­мойка – в общем, ужас тихий! Ещё млад­ший брат боль­ной, инва­лид какой-то. Наслед­ствен­ность явно нездо­ро­вая, уже не говоря про маму-поломойку.

– Тань, Тюфяк-то наш влю­бился! Впер­вые с Димоч­кой поссо­рился. Димка ему всю правду ска­зал, где, дескать, ты отко­пал себе такую неве­сту, на какой помойке. А Лёшка ему так твёрдо отпор дал, что я даже уди­ви­лась. Ну, думаю, хоть харак­тер начи­нает у парня про­ри­со­вы­ваться нако­нец, да только повод-то непод­хо­дя­щий! Я ему, Тань, ничего не ска­зала, но сей­час всё думаю, как бы от этой Леночки отде­латься. А то ведь всю жизнь парню испор­тит! Они теперь не рас­ста­ются. Он уж и в гости её при­во­дил! Конечно, она посмот­рела, как мы живём, теперь не отвя­жется. Со сви­ным-то рылом да в калаш­ный ряд!

Таня тоже позна­ко­ми­лась с Леноч­кой: Лёшка при­вёл её в гости. И Тане девочка понра­ви­лась: так­тич­ная, доб­рая, мяг­кая. Одета скромно, но акку­ратно. А Лёша смот­рел на девушку с такой неж­но­стью, так опе­кал её, что у Татьяны дрог­нуло сердце. И она поду­мала: «Деточки вы мои, оба такие чистые, такие доб­рые… Как же вы будете дальше-то? Да сохрани же вас Гос­подь от злых людей и уда­ров судьбы!»

После окон­ча­ния школы Лёшка посту­пал в меди­цин­ский, сдал хорошо все экза­мены, но вот рус­ский зава­лил и пошёл в армию. А год спу­стя Димка бла­го­по­лучно посту­пил в уни­вер­си­тет на эко­но­ми­че­скую спе­ци­аль­ность. Так что и тут он ока­зался успеш­нее стар­шего брата.

Лёша пер­вое время писал Тане письма, потом письма стали короче. Он очень пере­жи­вал за Леночку, по его сло­вам, она пере­стала писать ему. Таня рас­стро­и­лась и попы­та­лась найти Лену. Спра­ши­вала и у Ирины, но та только отмахивалась:

– Про­пала и про­пала! И пре­красно! Она себе дру­гого жениха нашла, побо­гаче да поуспеш­нее нашего Тюфяка. Я его пре­ду­пре­ждала насчёт этой Леночки, а вот теперь пус­кай сам убедится.

Письма пре­кра­ти­лись. И когда Лёшка вер­нулся из армии, Таня с тру­дом его узнала. Больше не было юно­ше­ской пол­но­ва­то­сти, он стал под­тя­ну­тым, креп­ким, вот только на вис­ках появи­лась седина. И взгляд стал дру­гим – не было преж­него про­сто­душ­ного Лёшки, а был какой-то новый, чужой, пока непо­нят­ный. Как ни рас­спра­ши­вала его Таня о службе, но он отмал­чи­вался, поняла только, что при­шлось Лёшке несладко. Может, засту­пался за кого? Может, били? Про Леночку ска­зал, что не дожда­лась, вышла замуж, и больше ни слова: ни осуж­де­ния, ни жалоб. Он вообще стал немно­го­сло­вен. И теперь про­звище «Тюфяк» совсем не под­хо­дило ему.

Мало того, Лёшка начал пить, и сердце Тани болело за сво­его любимца. Роди­тели отсе­лили его на окра­ину города в ком­нату ком­му­налки, остав­шу­юся после смерти без­дет­ной даль­ней род­ствен­ницы. Таня поте­ряла его из виду, и очень пере­жи­вала за него. Спро­сила у Димы, но млад­ший брат только и сказал:

– Тюфяк-то? Ну, он у нас теперь алкаш и, можно ска­зать, бомж! Где рабо­тает? То ли сани­та­ром в морге, то ли мед­бра­том в психушке.

Между тем жизнь в семье сосе­дей мало-помалу пере­стала быть успеш­ной. Ирина как-то резко сдала и стала выгля­деть на свой воз­раст – пять­де­сят лет с хво­сти­ком. Видимо, это не устра­и­вало Игоря. Не соот­вет­ство­вало, так ска­зать, семей­ному стилю. И он бро­сил ста­ре­ю­щую жену и пере­ехал к моло­дой и кра­си­вой жен­щине. Теперь уже с ней он зани­мался спор­том, ездил отды­хать, и когда шёл рука об руку по пляжу, на него по-преж­нему все обо­ра­чи­ва­лись, любу­ясь его строй­ной и моло­дой спут­ни­цей и навер­няка зави­дуя его успеху.

Он оста­вил квар­тиру Ирине и сыно­вьям, но к фирме, кото­рую они созда­вали вме­сте, быв­шая жена каким-то обра­зом больше не имела ника­кого отно­ше­ния. Жизнь её в одно­ча­сье изме­ни­лась. Больше не с кем было ходить на тен­нис и в пла­ва­тель­ный бас­сейн. Денег не было и на преж­нюю жизнь – на те про­дукты, кото­рые она при­выкла поку­пать, на ту кос­ме­тику, кото­рой при­выкла поль­зо­ваться. Мало того, на работу по спе­ци­аль­но­сти её не брали – кому нужна без пяти минут пен­си­о­нерка, когда моло­дых целая оче­редь. Куда-то враз про­пали все быв­шие дру­зья – «нуж­ные» люди.

Дима, окон­чив инсти­тут, уже рабо­тал. Он и здесь ока­зался не про­мах – устро­ился на выгод­ное и пер­спек­тив­ное место. Но делиться с мате­рью сво­ими дохо­дами не спе­шил. Он вообще пере­стал обра­щать на мать вни­ма­ние и, при­ходя домой, закры­вался в своей ком­нате. С отцом, в отли­чие от Лёшки, он общаться не пере­стал и регу­лярно наве­щал его и моло­дую жену. Сидел с ними вме­сте за семей­ным сто­лом, обе­дали, весело шутили. И отец, про­ща­ясь, обычно давал люби­мому сыну денег.

Ирина забо­лела, исху­дала. Может, от пере­жи­ва­ний, а может, давно в ней сидела эта опу­холь. Её поло­жили в онко­ло­гию, но вскоре выпи­сали. Таня при­шла наве­стить соседку и сразу поняла, что отпу­стили её домой – умирать.

Узнав о болезни матери, при­е­хал Лёшка. Ока­за­лось, что он дей­стви­тельно рабо­тает сани­та­ром на «ско­рой помощи». Ирина слегла, и Лёша стал уха­жи­вать за мате­рью: сти­рал, уби­рал, гото­вил, ста­вил уколы, пода­вал судно. Нашёл пожи­лую мед­сестру, кото­рая при­хо­дила, когда он был на смене, и пла­тил ей. Зашёл к Тане поздо­ро­ваться, и она, уви­дев его какие-то потух­шие глаза, тре­вожно спросила:

– Лёшенька, ты выпиваешь?

– Было дело, тёть Тань… Пил пару меся­цев. Потом рабо­тать устро­ился – на «ско­рую помощь». А теперь и совсем не до выпивки – я нужен маме.

Дима в уходе за мате­рью не участ­во­вал: брез­го­вал. В ком­нату к ней почти не захо­дил и демон­стра­тивно прыс­кал в кори­доре у её двери дез­одо­ран­том. У него появи­лась девушка с ростом и фигу­рой модели и высо­ким каприз­ным голо­сом. Зна­ко­миться с Ири­ной она не стала, появ­ля­ясь у Димы, сразу же про­хо­дила в его в ком­нату, громко вклю­чала музыку.

Таня захо­дила к Ирине, ино­гда оста­ва­лась поде­жу­рить у боль­ной, когда Лёша ухо­дил на смену, а мед­сестры по какой-то при­чине не было или она опаз­ды­вала. Как-то Татьяне при­шлось остаться с Ири­ной в оче­ред­ной раз. Лёша торо­пился на смену, и Таня с удив­ле­нием отме­тила его ожив­шие глаза. Он выгля­дел стран­ным, очень взвол­но­ван­ным. На её тре­вож­ный вопро­си­тель­ный взгляд ответил:

– Потом, потом, тёть Тань – опаздываю!

Когда он убе­жал, пере­пры­ги­вая по-маль­чи­ше­ски через несколько сту­пе­нек, Таня под­села к Ирине, и та, кусая губы и с тру­дом сдер­жи­вая слёзы, рас­ска­зала о том, как это она сама сво­ими руками раз­лу­чила влюб­лён­ных, при­бег­нув к обману. Леночка совсем и не вышла замуж, её мама поме­няла квар­тиру на дру­гую, мень­шей пло­щади, в отда­лён­ном рай­оне, чтобы запла­тить за лече­ние Леноч­ки­ного брата.

Лёшку как раз должны были пере­ве­сти на новое место службы, и девушка очень боя­лась, что с новыми адре­сами они поте­ря­ются. При­шла к Ирине.

И та пустила в ход всё своё крас­но­ре­чие. Убе­дила дев­чушку, что Лёша её больше не любит и соби­ра­ется жениться на дру­гой девушке, бога­той и обра­зо­ван­ной, с кото­рой, по легенде Ирины, он позна­ко­мился во время уволь­не­ния. А ей, Лене, всё никак не может решиться напи­сать об этом, потому что жалеет.

– Пони­ма­ешь, Тань, я ей ска­зала: «Если ты его любишь, то должна отпу­стить и не надо­едать пись­мами, не мешать его сча­стью!» Она помол­чала, а потом так голо­вой кив­нула и ушла. Я смотрю ей вслед, на её спинку тонень­кую, голову опу­щен­ную – и так мне её жалко! Но думаю: я мать, я должна сына защи­тить. Не пара она Лёшке, не пара! И так тюфяк, а с ней совсем пропадёт!

А от чего я его защи­щала-то?! Я теперь пони­маю, Таня, что она его правда любила… Потому что его сча­стье для неё было важ­нее соб­ствен­ных стра­да­ний. Вот, Тань, что я сде­лала. Сво­ими руками. Танечка, ну почему я поняла это только сейчас?

Где он этот успех, за кото­рым я гна­лась всю свою жизнь? Это же мираж, Танечка! Мираж… Пустыня и вер­блюды… И Игорь сей­час где-то там – в пустыне, за мира­жами гоня­ется… Я и Димку учила быть таким, каким он стал. Дума­ешь, я его осуж­даю за то, что ко мне не захо­дит? Что перед отцов­ским кошель­ком заис­ки­вает? Нет… Ведь это я его таким вос­пи­тала! За что же мне его теперь осуж­дать… Что вос­пи­тала – то и полу­чила… Слава Богу, что Лёшка вырос дру­гим! А сколько я его ругала, сколько вор­чала… Тюфя­ком звала… Как мне больно, Таня!

– Сей­час, Ирина, сей­час – укол поставлю…

– Нет, Танечка, это моя душа болит. Я теперь знаю, как она болит… Я сего­дня всё рас­ска­зала Лёше. При­зна­лась, что обма­нула и его, и Леночку. Думаю теперь: не про­стит мне сынок этого, не про­стит. Бро­сит он меня после моих при­зна­ний. Ведь я сво­ими руками его любовь раз­ру­шила… Ну что ж, думаю, если не про­стит, зна­чит, так тому и быть. Заслу­жила я это нака­за­ние. Танечка, я так боюсь: Лёшка, он не вернётся.

Ирина запла­кала. И долго ещё сидела Таня у её постели, долго гово­рили они, пока после укола обес­си­лен­ная боль­ная не задре­мала, отки­нув­шись на подушки. При­шла сиделка. Объ­яс­нила, что опоз­дала из-за болезни мужа. И зав­тра ей тоже нужно уйти пораньше, не смо­жет она дождаться Алек­сея. Таня обе­щала прийти с утра, поде­жу­рить до при­хода Лёши.

Ночью спала плохо. Пере­жи­вала: смо­жет ли Лёшка про­стить, вер­нётся ли вообще, не бро­сит ли мать на про­из­вол судьбы? Утром наспех умы­лась, есть не хоте­лось – аппе­тита ника­кого не было. Взяла с собой книгу – почи­тать боль­ной, чтобы отвлечь её как-то от пере­жи­ва­ний. Дверь в сосед­скую квар­тиру была открыта, Таня вошла и замерла в кори­доре. Лёшка был уже дома: видимо, зашёл как раз перед ней. Она зата­ила дыха­ние и стала молиться про себя, прислушиваясь.

Ирина пла­кала:

– Про­сти меня, сыно­чек, пожа­луй­ста! Может, ты смо­жешь меня про­стить? Если не смо­жешь – я тебя пойму… Но может, ты всё-таки смо­жешь? Ну пожа­луй­ста! Я сде­лала так много оши­бок в своей жизни – теперь я это пони­маю… Я высме­и­вала твою мяг­кость, я тебя тюфя­ком звала всю дорогу… Пыта­лась научить тебя быть жёст­ким, напо­ри­стым. Думала, что иначе ты про­па­дёшь в этой жизни… И нико­гда не добьёшься успеха… Я Леночку обма­нула. А она стра­дала. И ты стра­дал. Но я хотела, как лучше… Я – твоя мама… И я все­гда любила тебя и все­гда буду любить. Все­гда буду любить тебя, сыно­чек! Ты мол­чишь? Навер­ное, ты не про­стишь… Я заслу­жила это твоё мол­ча­ние. Ты иди, сыно­чек, иди, ничего, я пони­маю, что такое не прощается.

Повисла тишина. И Таня напряг­лась в ожи­да­нии – сей­час Лёшка вый­дет из ком­наты и уйдёт. Уйдёт навсе­гда и оста­вит мать одну. Таня при­жала руки к горя­щим щекам и вдруг услышала:

– Мам, ну что ты?! Куда я пойду?! Я тебя нико­гда не брошу! Зна­ешь, я все­гда знал, что ты любишь меня. Но ино­гда, ино­гда мне каза­лось, что я не заслу­жи­ваю твоей любви, что я недо­ста­точно хорош для того, чтобы меня любили… Я про­го­нял эти мысли… Я знал, что на самом деле ты любишь меня… Но хорошо, что ты ска­зала мне об этом сама! Мам… Мамочка! Я так долго ждал от тебя этих слов!

Насту­пило мол­ча­ние. Таня почув­ство­вала, что ноги плохо дер­жат её и тихонько сползла по стенке кори­дора. Потом почув­ство­вала, как под­ни­мают её креп­кие руки Лёшки, и обна­ру­жила себя в кресле рядом с кро­ва­тью Ирины.

– Тёть Тань, милая моя, ну что с тобой?! Сей­час я тебе кор­ва­лола нака­паю! Не нужно кор­ва­лола? А почему ты пла­чешь? От радо­сти?! Да, у нас с мамой сего­дня радость! Празд­ник у нас сего­дня! И зна­ешь, тёть Тань, сего­дня я при­везу к нам Леночку – пом­нишь Леночку? Я её нашёл ночью, вся «Ско­рая помощь» мне помо­гала! По теле­фону час гово­рили! Помо­жешь мне, тёть Тань, стол накрыть, ладно?

Таня закон­чила свою исто­рию и – не удер­жав­шись – всхлип­нула. Я тоже с тру­дом сдер­жи­вала слёзы.

– Танечка, а сей­час ты с Лёш­кой и Леноч­кой общаешься?

– Так как же не общаться-то – они меня сюда и при­везли на своей машине. Вот при­едут в Оптину в выход­ные – я тебя и позна­комлю с ними. Два сынишки у них рас­тут. Да… За пят­на­дцать лет много воды утекло… Только Лёшка теперь уже не Лёшка, а Алек­сей Иго­ре­вич – ува­жа­е­мый врач, хирург.

Поездка к отцу

Зина, чита­тель­ница пра­во­слав­ной газеты Севера Рос­сии «Вера-Эском», в кото­рой я печа­та­юсь, напи­сала мне письмо, поде­ли­лась своей меч­той при­е­хать в Оптину. Мы начали пере­пи­сы­ваться, и я при­гла­сила её в гости. Зина при­е­хала, про­жила у меня несколько дней, поде­ли­лась исто­ри­ями из своей жизни и раз­ре­шила рас­ска­зать их, сохра­нив её имя. Одна из её исто­рий и легла в основу пове­сти «Поездка к отцу».

Сту­чали колёса, полу­пу­стой вагон ходил ходу­ном, от жёл­тых дере­вян­ных ска­меек веяло холо­дом и неую­том. В окнах мель­кали корот­кие оди­на­ко­вые стан­ции, печаль­ные в своём оди­но­че­стве, на них нико­гда не оста­нав­ли­ва­лись поезда, и боль­шая часть элек­три­чек тоже про­но­си­лась мимо: «Элек­тро­по­езд сле­дует без оста­но­вок». Полу­станки с поко­сив­ши­мися забо­рами и тоск­ли­выми двор­ня­гами. Оди­но­кие ста­рухи на зава­линке, будто ока­ме­нев­шие в своей непо­движ­но­сти. «Как в моей жизни, – поду­ма­лось Зинке, – мимо меня тоже про­но­сится сча­стье и радость…»

По мут­ному окну элек­трички сте­кали капли апрель­ского затяж­ного дождя, весна при­шла, но пока не радо­вала, скрыв­шись в серой сля­коти и вет­ре­ной непогоде.

Зинка сидела у окна, малень­кая, сжав­шись в комо­чек. В свои шест­на­дцать она выгля­дела года на три младше: невы­со­кая, худень­кая, плохо оде­тая. Глаза у Зинки кра­си­вые – зеле­но­ва­тые, выра­зи­тель­ные, умные. Волосы свет­лые, густые. Только и хоро­шего. А осталь­ное, как мать гово­рила: «ни кожи, ни рожи».

Видав­шие виды сапоги валя­лись под лав­кой, а ноги в ста­рых шер­стя­ных нос­ках, подарке тёти Маруси, она под­жала под себя – так было теп­лее. Сосед­ние лавки пусто­вали, только в конце вагона дре­мала ста­рушка, а на послед­ней ска­мейке играли в карты трое желез­но­до­рож­ни­ков. В животе у Зинки холо­дил тяну­щий, липу­чий страх: что ждёт её в конце этой поездки? Может, лучше было остаться дома? Как она ока­за­лась в этой полу­пу­стой электричке?

Вообще-то к месту, где она жила, слово «дом» не очень под­хо­дило. Дом – это там, где тебя любят и ждут, где уют и семья. А там, где сей­час жила Зинка, ничего этого не было и в помине. Был ли у неё дом? Может, когда она жила с бабой Верой?

Она тогда ещё была малень­кая, но, навер­ное, жизнь с бабой Верой – это луч­шее, что можно вспом­нить из её корот­кой про­шлой жизни. Баба Вера – худая и стро­гая, нико­гда не лас­кала внучку, не гла­дила по голове, не цело­вала на ночь. Любила ли она Зинку?

По край­ней мере – не оби­жала. Учила читать молитву перед едой, цело­вать перед сном малень­кий розо­вый кре­стик. Учила мыть полы и посуду, сти­рать бельё. Баба Вера была чистю­лей и любила, чтобы в доме царил поря­док: все ста­рень­кие, но чистые про­стыни и под­оде­яль­ники имели выши­тые метки, чтобы не пере­пу­тать, каким кон­цом к ногам, а каким к голове. Учила не бол­тать ногами, когда ешь, – грех.

А лас­кать – нико­гда не лас­кала. Так они и жили друг возле друга, каж­дый своей жиз­нью, и Зинка вос­при­ни­мала эту жизнь как един­ственно воз­мож­ную, потому что дру­гой про­сто не знала.

Домик стоял на окра­ине малень­кого города, и Зинка любила играть в пали­сад­нике. Там было много инте­рес­ного: на траве можно посте­лить ста­рое покры­вало и постро­ить дом, а заросли кустар­ни­ков скры­вали тебя так, как будто ты ока­зы­вался в шалаше. Сде­лать из ста­рых бано­чек и коро­бо­чек посудку, а из стёк­лышка и раз­но­цвет­ной обёртки – сек­рет, тай­ни­чок такой. Чуть рас­ко­па­ешь потом землю, а там – под стек­лом – красота!

При­ле­тали птицы, самые раз­ные, а ино­гда – аисты – кра­си­вые и боль­шие. Семе­нило семей­ство ёжи­ков. Зинка их тай­ком от бабушки под­карм­ли­вала. Лох­ма­тый Дру­жок был вер­ным дру­гом и мол­ча­ли­вым хра­ни­те­лем всех сек­ре­тов и при­клю­че­ний. С ним семи­лет­няя Зинка спус­ка­лась к малень­кой узкой речушке за ого­ро­дом, раз­де­ва­лась до тру­си­ков, осто­рожно сту­пала в воду. Вода сна­чала обжи­гала, а потом – как хорошо плес­каться у берега, устав, согреться на песке и, натя­нув пла­тье, бежать по тропке назад, к дому. Дру­жок, выле­зая из воды, тряс боль­шой голо­вой, смешно отря­хи­вался, и брызги летели на Зинку. А там уже слы­шался крик бабы Веры:

– Куда опять про­пали, непу­тё­вые?! Поли­ваться надо, а она на2 тебе, прохлаждается!

И Зинка брала в руки неболь­шую лейку.

Кроме речки, было ещё много инте­рес­ного, неда­леко от дома – целые рос­сыпи кам­ней, малень­ких и побольше. А среди малень­ких есть такие, на кото­рых золо­той бочок. Встре­ча­ются и совсем золо­тые, кра­си­вые, прямо дра­го­цен­ные камни!

– Зинка, иди домой! Опять этот ребё­нок там клад рас­ка­пы­вает… Прям гео­лог какой-то, а не девка, всё в кам­нях копа­ется, – жало­ва­лась баба Вера соседке.

А потом всё закон­чи­лось, и ещё много лет тос­ко­вала Зинка по Дружку и ёжи­кам, шалашу под кустар­ни­ками и тихой речушке. Бабу Веру она тоже больше нико­гда не уви­дела, померла баба Вера года через два после того, как мать увезла Зинку.

Слу­чи­лось всё под вечер, когда Зинка напо­ли­ва­лась в ого­роде и пред­вку­шала купа­ние в речке, а лох­ма­тый Дру­жок уже нетер­пе­ливо погля­ды­вал на неё, ожи­дая команды. Баба Вера позвала в дом, на кухне под­вела к умы­валь­нику и больно умыла шер­ша­выми ладо­нями лицо. Вытерла поло­тен­цем, осмот­рела сер­дито и сер­дито же скомандовала:

– Иди вон в ком­нату! При­е­хали за тобой! Мать твоя приехала!

Зинка робко вошла и уви­дела чер­но­во­ло­сую жен­щину с огром­ным живо­том и тол­стого дядьку. Жен­щина смот­рела на неё при­стально, но непри­вет­ливо, а дядька смот­рел в сто­рону так, как будто ему не было ника­кого дела до Зинки и зна­ко­миться с ней он совсем не собирался.

Жен­щина, кото­рая мать, раз­дра­жённо ска­зала бабе Вере:

– Чего она у тебя такая гряз­нуля? А бело­бры­сая какая… Ровно и не моя дочь… Ну, здрав­ствуй, Зина! Ты теперь будешь жить с нами. Я твоя мать, будешь теперь меня слушаться!

Зинка не знала эту жен­щину, а может, не пом­нила. Она почув­ство­вала страх и, раз­вер­нув­шись, побе­жала из ком­наты, но баба Вера ока­за­лась лов­чее, схва­тила в охапку и не отпу­стила. А мать проворчала:

– Так и знала, что она у тебя тут дикар­кой вырас­тет. Как зве­рё­ныш какой… Ни обнять род­ную мать, ни поцеловать…

Она подо­шла, взяла Зинку за под­бо­ро­док и потребовала:

– Скажи: здрав­ствуйте, мама Катя и папа Петя!

Зинка сильно сму­ти­лась. Ей было очень непри­ятно при­кос­но­ве­ние этой жен­щины. И потом – её мама – баба Вера, а совсем не эта тётка. Она мот­нула голо­вой, но цеп­кие пальцы крепко дер­жали за под­бо­ро­док. Тогда Зинка неожи­данно для себя самой пока­зала язык и, кру­та­нув­шись, сбежала.

Про­ща­ясь с Зин­кой, баба Вера пер­вый раз в жизни обняла её и при­жала к себе, и Зинка тоже обняла бабу Веру и при­кос­ну­лась губами к её щеке, щёка была холод­ной и солёной.

– Сиро­тинка моя… В няньки тебя заби­рают… Ох, горе­мыч­ная ты моя, зло­счаст­ное дитё…

Её дей­стви­тельно забрали в няньки. Мать, сой­дясь с отчи­мом, родила от него двух детей под­ряд: Сашку и Таньку. К ним мать отно­си­лась как к род­ным, хоть и била их частенько, осо­бенно в под­пи­тии. А вот Зинка так и не стала род­ной, хоть и сыз­маль­ства оби­ха­жи­вала весь дом: нян­чи­лась с мла­ден­цами, сти­рала, прибиралась.

Она любила Сашку и Таньку, мыла их розо­вые попки, агу­кала, тас­кала за собой на закор­ках. Росли погодки быстро, и видно ста­но­ви­лось, что они совсем раз­ные. Сашка рос про­сто­ва­тым, Зинку любил как мать и долго звал няней. Но, ста­но­вясь старше, всё меньше нуж­дался в ней и рвался во двор к своим маль­чи­ше­ским играм. А чер­но­во­ло­сая Танька росла каприз­ной, не по годам хит­рой. Рано научи­лась обма­ны­вать мать, поль­зо­ваться Зин­ки­ной забо­той, а потом наго­ва­ри­вать матери на неё, отводя от себя гнев и побои и, видимо, даже раз­вле­ка­ясь этим.

Мать смот­рела на стар­шую недо­вер­чиво, как на чужую, и несколько раз, напив­шись, жалобно гово­рила Зинке:

– Ты, бело­бры­сая, ровно и не моя совсем… Вся в отца сво­его… Я тебя и рожать-то не хотела… Ты, Зинка, – ошибка моей моло­до­сти, пони­ма­ешь ты меня или нет, морда бело­бры­сая?! У меня такой парень наклё­вы­вался, а из-за тебя всё пра­хом пошло… Лучше б я аборт сде­лала, атом­ную бомбу на твою башку глупую!

– А где мой отец?

– Где-где… Урод твой отец! В тюрьме сидит! Не будешь слу­шаться – я и тебя к нему отправлю!

Зинка не верила, что отец в тюрьме. А хоть и в тюрьме… может, его уже выпу­стили… может, он полю­бил бы Зинку… Всё-таки она ему дочь родная…

Зинка знала теперь, что она – Фёдо­ровна и фами­лия у неё – отцов­ская, а зовут её отца Фёдор Ива­но­вич Ванеч­кин. И он даже пла­тит на неё али­менты. И посе­ли­лась в сердце у неё мечта – разыс­кать отца. Но где искать его? Куда ехать?

Отчим же почти не заме­чал её, лишь ино­гда она удо­ста­и­ва­лась пинка или тычка. Мать же била часто, напи­ва­ясь, она зве­рела, глаза дела­лись пустыми, неви­дя­щими, бро­са­лась с кула­ками на Сашку и Таньку. Зинка защи­щала их, и ей попа­дало больше всех. И била её Кате­рина не так, как млад­ших, а все­рьёз. Несколько раз Зинку отни­мали соседки, иначе мать могла забить до смерти. Потом Кате­рине при­гро­зили лише­нием роди­тель­ских прав, и она немного утихла, била с огляд­кой, так, чтобы соседи не слышали.

Долго не могла Зинка отвык­нуть читать молитву перед едой и перед сном, делала это молча, чтобы над ней не сме­я­лись. Потом отвыкла. Да и кре­стика на ней больше не было, мать сорвала его в пер­вые же дни в обще­ствен­ной бане. При­го­ва­ри­вая, что дочь её только позо­рит, Кате­рина выки­нула кре­стик в сточ­ный жело­бок, и Зинке было очень жалко смот­реть, как уплы­вал, смы­ва­е­мый гряз­ной водой, её розо­вый пласт­мас­со­вый кре­стик. В доме бабы Веры она не слы­шала ругани, а здесь мате­ри­лись забо­ри­сто, громко, когда сер­ди­лись и когда радо­ва­лись, откры­вая бутылку с водкой.

И Зинка часто вспо­ми­нала про­шлое, ей вспо­ми­на­лась жизнь у бабы Веры – зелё­ной и жёлто-голу­бой, цвета зелени в пали­сад­нике и жёл­того песка у голу­бой речушки. А жизнь её тепе­реш­няя каза­лась ей чёрно-серой, таким сплош­ным чёрно-серым пят­ном, гряз­ными серыми обо­ями и чёр­ными тара­ка­нами, кишев­шими на кухне. Горо­док шах­тёр­ский тоже был серо-чёр­ным, почти без зелени, гряз­ным и злым. В оче­ре­дях руга­лись матом, и когда цеп­ляли Зинку, она по-взрос­лому мате­ри­лась в ответ.

Зинка учи­лась в школе, но там ей не очень нра­ви­лось. Её драз­нили, потому, что одета хуже дру­гих, потому что про­сит учеб­ники у соседки, драз­нили за имя. Высо­кая, все­гда наряд­ная пер­вая кра­са­вица класса Таня как-то ска­зала громко:

– А у моей бабушки в деревне поро­сёнка Зин­кой зовут. И ты, Зинка, наш класс­ный поросёнок.

В классе вось­мом драз­нить поро­сён­ком пере­стали, то ли ребята стали взрос­лее, то ли сама Зинка, серьёз­ная и ответ­ствен­ная не по годам, стала вну­шать к себе ува­же­ние. При­вык­нув управ­ляться с Тань­кой и Саш­кой, выжи­вать рядом с запой­ными роди­те­лями, она могла ловко орга­ни­зо­вать суб­бот­ник или гене­раль­ную уборку класса, рабо­тала быстро и сно­ро­ви­сто, брала на себя то, что потруд­нее. И одно­класс­ники при­выкли, что не ходит Зинка на дис­ко­теки и школь­ные вечера, потому что наря­дов у неё ника­ких нет и тан­це­вать она не умеет.

Учи­лась она неровно: часто уроки гото­вить было неко­гда или невоз­можно из-за отсут­ствия учеб­ни­ков, кото­рые мать отка­зы­ва­лась при­об­ре­тать. Но на чет­вёрки тянула. Дру­жила с Надь­кой из сосед­него подъ­езда, доб­рой, круг­ло­ли­цей дев­чон­кой. Осо­бенно дру­жить вре­мени не было, но ино­гда, по выход­ным, они играли, чаще всего в гео­ло­гов, на пустыре за домом. Игру при­ду­мала Зинка. Искали полез­ные иско­па­е­мые, и Зинка часто нахо­дила на самом деле полез­ные вещи: рюк­зак, совсем целый, хоть и поно­шен­ный, зайца плю­ше­вого для Сашки, с надо­рван­ным ухом, но вполне при­лич­ного, и так далее.

При­хо­дила домой, мыла полы, гото­вила суп. Чаще всего борщ или щи из стек­лян­ной банки. Когда успе­вала, тас­кала деньги у пья­ных Кате­рины и Петьки, если не успе­вала – сда­вала бутылки. На рынке поку­пала кар­тошку. Часто денег на кар­тошку не хва­тало, но Зинке все­гда про­да­вали, видимо, жалели. И Зинка варила пол­ную боль­шую кастрюлю борща. Ничего, что жид­кий, зато много! Сашка с Тань­кой при­дут из садика, а позд­нее из школы – а дома чисто и пол­ная кастрюля борща! И даже хлеб есть!

В сосед­нем мага­зине под назва­нием «Юби­лей­ный» рабо­тала Надь­кина мать, тётя Маруся. И Зинка часто думала о том, как ей повезло с Надь­кой и с тётей Мару­сей: она все­гда уса­жи­вала за стол подругу дочери, кор­мила жаре­ной кар­тош­кой, а в мага­зине все­гда при­ни­мала у неё пустые бутылки, даже когда при­ёма стек­ло­тары не было.

– Дак не при­ни­маем бутылки, Зин!

Посмот­рит-посмот­рит, да и примет…

В выход­ные при­дёт Зинка, поскре­бётся в дверь:

– Тёть Марусь, отпу­сти Надю погулять!

– Дак рано ещё, Зин! Дак ещё не ели! Садись, поешь с нами!

Слёзы наво­ра­чи­ва­лись от такого доб­рого отношения.

– Что вы, тёть Марусь, я уже поела…

А её и не спра­ши­вали, садили за стол, давали ложку, целую тарелку вкус­ней­шей горя­чей жаре­ной кар­тошки с укроп­чи­ком и пол­ный ста­кан холод­ного молока.

«Повезло мне, – думала Зинка, – ох и повезло!»

Ещё Зинка любила книжки читать, когда дома никого не было или спря­тав­шись в сарае. Брала книжки у тёти Маруси или в школь­ной биб­лио­теке. Но кни­жек там было немного, и скоро она все их перечитала.

Люби­мыми кни­гами стали книги про гео­ло­гов, писа­теля Олега Кува­ева. Он сам был гео­ло­гом и хорошо знал, о чём пишет. Это вам не какая-нибудь фан­та­стика! Фан­та­стику Зинка не очень любила. Поду­ма­ешь, ужасы, при­шельцы… У неё дома каж­дый день ужасы… А вот про гео­ло­гов – это да! Это, я вам скажу, вещь!

Читая, Зинка пред­став­ляла себя там, среди этих силь­ных и сме­лых людей: вот они идут по тайге, и она, Зинка, не отстаёт. Тоже ищет камни дра­го­цен­ные, породы вся­кие полез­ные. А сле­дом – Дру­жок лох­ма­тый. С ним рядом и мед­ведь не стра­шен! А вокруг – зелень и чистый воз­дух, синева гор­ных рек, грибы, ягоды! Кра­со­тища! И никто матом не руга­ется… А потом она нахо­дит залежи полез­ных иско­па­е­мых, и все пони­мают, что быв­ший «поро­сё­нок» Зинка на самом деле сме­лая и наход­чи­вая. И с ней стоит дру­жить. И она заслу­жи­вает даже, чтобы её кто-нибудь любил. Ну, хоть кто-то…

Один раз Зинка при­пря­тала деньги и, зами­рая от страха, истра­тила их на две тол­стые книги в книж­ном магазине.

Но насла­диться ими не успела: мать уди­ви­лась, что тощий Зин­кин порт­фель вне­запно раз­бух, а про­ве­рив его, книжки унесла назад в книж­ный мага­зин, при­чи­тая, что деньги на них дочь украла у род­ной матери. Потом жестоко избила Зинку и заста­вила сто­ять на коле­нях в углу, под­няв вверх руки. Зинка не стала про­сить про­ще­ния, как она обычно делала, и тихонько сомлела, так что Кате­рина даже испу­га­лась и, обрыз­гав водой, пере­несла дочь на кровать.

Когда Зинке испол­ни­лось шест­на­дцать, мать стала выго­нять её из дому. Как нянька она была уже не нужна и, по поня­тиям Кате­рины, могла сама зара­ба­ты­вать себе на жизнь. Тем более что али­менты от Ванеч­кина при­хо­дить уже год как пере­стали. И смысла кор­мить лиш­ний рот больше ника­кого не было. Кате­рина и сама ушла из дому в шест­на­дцать лет, не огля­нув­шись на стро­гую и вечно заня­тую в тру­дах мать, кото­рая рас­тила её без отца.

Кате­рина загу­ляла со взрос­лым мужи­ком и уехала с ним, о матери почти и не вспо­ми­нала. Бро­сил он дев­чонку быстро, наиг­рав­шись её моло­до­стью. Был ещё один шанс, да упу­стила его Кате­рина, спу­та­лась с Ванеч­ки­ным, пас­ту­хом убо­гим, сдуру забе­ре­ме­нела. Вспом­нила про мать, когда нужно было куда-то деть кро­шеч­ную Зинку, матери и увезла, а потом забрала.

Кате­рина втайне гор­ди­лась собой: не сде­лала аборт, родила, вырас­тила! Пора и честь знать! Тем более что сколько волка ни корми… Бла­го­дарна разве ей Зинка за всё доб­рое? За то, что жизнь ей дала?! Дру­гая ноги бы матери цело­вала! Как бы не так… Вон испод­ло­бья смот­рит, как вол­чо­нок… Не нра­вится, что пьём – так все пьют… Какая ещё радость в жизни этой бес­про­свет­ной?! И под забо­рами не валя­емся… И дети все живы-здо­ровы… С голоду чай не померли… До шест­на­дцати лет дорас­тила – хва­тит! Вон двое млад­ших огрыз­ков ещё кор­мить надо!

У Кате­рины была своя правда, и правда эта таи­лась далеко-далеко, в туман­ном зыб­ком про­шлом – в смут­ных вос­по­ми­на­ниях дет­ства: баба Вера, суже­ный кото­рой погиб, сги­нул на фрон­тах Вели­кой Оте­че­ствен­ной, родила поздно, от залёт­ного уха­жёра. Рабо­тала как каторж­ная. При­лас­кать дочку сил не оста­ва­лось, да и давила горь­кая участь матери-оди­ночки, по ночам рыдав­шей в подушку. Правда Кате­рины таи­лась там, в малень­кой ком­нате, где пол­зала она в тупом оди­но­че­стве, при­вя­зан­ная за ногу к тяжё­лому ста­рин­ному столу, пока мать днями напро­лёт иша­чила за палочки-тру­до­дни в тет­радке кол­хоз­ного учётчика.

Чего-то, видимо, не полу­чила Кате­рина в дет­стве, когда изму­чен­ная баба Вера чуть не полз­ком доби­ра­лась до дома, отвя­зы­вала дочь, и сил мате­рин­ских хва­тало лишь – накор­мить, обсти­рать да иску­пать. Все мы родом из дет­ства, может, и пустые, неви­дя­щие глаза пья­ной Кате­рины смот­рели в про­шлое и видели там пустые глаза оди­но­кого ребёнка, устав­шего пол­зать у стола и тупо мычать в темноту?

Это назы­ва­ется трав­мой поко­ле­ний, но какое дело было Кате­рине до неумо­ли­мой ста­ти­стики иска­ле­чен­ных вой­ной и поли­ти­кой судеб? Пси­хо­логи назвали бы, пожа­луй, пове­де­ние запой­ной Кате­рины деструк­тив­ным и суи­ци­даль­ным. Со зна­нием дела и диа­гноза пси­хи­атры отме­тили бы плохо раз­ви­тую эмпа­тию у ребёнка, недо­по­лу­чив­шего вни­ма­ния и любви в ран­нем дет­стве, нару­ше­ние раз­ви­тия интел­лекта и эмо­ци­о­наль­ной сферы в усло­виях депри­ва­ции, но что могло изме­нить это зна­ние в её жизни, в тупой тоске, тяжё­лом уны­нии, кото­рое ухо­дило лишь от водки, да и то ненадолго?

Своя правда была и у бабы Веры, роди­лась кото­рая в огром­ной пат­ри­ар­халь­ной семье, где роди­те­лей назы­вали на «вы», детей не лас­кали, вос­пи­ты­вали в стро­го­сти и бла­го­че­стии. Но дети в этой огром­ной семье росли окру­жён­ные доб­рым миром своих мно­го­чис­лен­ных сестёр и бра­тьев, бабу­шек и деду­шек, неве­сток и зятьёв, отца и матери. Они и без ласки чув­ство­вали тепло и защи­щён­ность семьи, роди­тель­ское гнездо, где без­опас­ность и сила, а в крас­ном углу, перед ико­нами, все­гда горит лампадка.

И это родо­вое гнездо было без­жа­лостно раз­ру­шено: кулаки уни­что­жа­лись как класс, а семья бабы Веры хоть не исполь­зо­вала наём­ный труд, но счи­та­лась зажи­точ­ной: имела на шест­на­дцать чело­век двух коров, семе­рых коз и коз­лят, лошадку и пол­ный двор кур, гусей, уток. Вся семья сги­нула навеки, и сле­дов не раз­гля­деть, в ожи­да­е­мой заре ком­му­низма. Уце­лела одна баба Вера, кото­рую спасла, при­ютила оди­но­кая солдатка-крёстная.

Баба Вера вос­пи­ты­вала дочь одна, рас­тила так, как когда-то рас­тили её саму, не осо­зна­вая, что не хва­тает ребёнку любви, а стро­гость и бла­го­че­стие не могут эту любовь заме­нить. Да и от веры, креп­кой веры в Бога, и обы­чая во всех делах жиз­нен­ных на Него пола­гаться и упо­вать, молиться и знать силу молитвы, хоть и редко, пару раз в год, но как закон жизни – испо­ве­даться и при­ча­щаться, от всего этого наслед­ства у бабы Веры в памяти оста­лись только несколько пра­вил: носить кре­стик, молиться перед едой и перед сном – вот, пожа­луй, и всё. Да и то – слава Богу! Вытрав­ли­ва­лась вера из душ, выжи­га­лась, руши­лась вме­сте с раз­ру­шен­ными хра­мами. На кого упо­вать? В ком опору искать? Где взять силы чело­вечку малень­кому? И в бабе Вере силы душев­ные – чуть теп­ли­лись. Вот такая правда была у них всех…

Да, хлеб­нула горя баба Вера, и жизнь её была подобна сло­ман­ному деревцу: ещё живое, зелё­ное, а соки от кор­ней не посту­пают в ветви. Кате­рина – веточка этого деревца – совсем засохла, и душа её омерт­вела почти. Но бывает, смот­ришь, стоит мёрт­вое, засох­шее деревце, подой­дёшь ближе, а там про­би­ва­ются побеги моло­дые, зелень неж­ная тянется изо всех сил к сол­нышку, корни живы и питают и дают жизнь. На такой побег была похожа Зинка. Вырас­тет, рас­пра­вит ли веточки, ста­нет ли дерев­цем, моло­дой порос­лью на выжжен­ной земле, или не хва­тит сил, завя­нет, засохнет?

Она пыта­лась найти работу, хоть какую-нибудь, но, взгля­нув на неё, худень­кую, малень­кую, брать отка­зы­ва­лись. Мать сер­ди­лась: это не тебя не берут, ты сама рабо­тать не хочешь, дар­мо­едка! Вот пожи­вёшь на своих хле­бах, враз работу найдёшь!

Зинка хотела доучиться, а потом посту­пить в инсти­тут, на гео­лога. Но стало уже понятно, что школу окон­чить не полу­чится: мать отдала её про­шло­год­нюю форму вытя­нув­шейся, дол­го­вя­зой Таньке, и в школу пойти теперь было не в чем. Да и не даст мать учиться, раз погнала из дому.

Зинка решила ехать к отцу. К поездке гото­ви­лась тайно, задолго. Уже пару лет она хра­нила адрес отца, на стёр­той кви­тан­ции о денеж­ном пере­воде от Ванеч­кина Ф.И. Поти­хоньку копила деньги, остав­ляя сдачу. Нако­пила три­ста руб­лей. Тётя Маруся знала, куда Зинка едет, дала ей пять­сот руб­лей – пять сто­руб­лё­вок (спе­ци­ально так: одну поте­ряет или укра­дут – ещё четыре оста­нется), обняла, при­жала к себе:

– Ты уж не про­пади только, Зиночка! Слышь? А не най­дёшь папку-то, дак воз­вра­щайся назад! Мы чего-нибудь при­ду­маем… В комис­сию пой­дём по делам несо­вер­шен­но­лет­них… Или к класс­ной вашей, Наиле Махму­товне, может, она чё-нито при­ду­мает… А то… может, с нами пожи­вёшь… Тесно? Дак чё… С Надь­кой вон на одном диване спать будете… Ну, съезди-съезди, раз наду­мала, всё равно не успо­ко­ишься… может, и встре­тит тебя отец с радо­стью… Храни Гос­подь тебя, деточка!

Ночью не спа­лось, сер­дечко билось часто: что ждёт там, за пово­ро­том судьбы? Зинка лежала с откры­тыми гла­зами и думала раз­ные думы. Громко хра­пел Пётр, Кате­рина не отста­вала от него, поса­пы­вали Сашка с Тань­кой, а Зинка всё не спала, тара­щи­лась в тём­ное окно.

«Вот если родится чело­век счаст­ли­вым, так и дальше счаст­лив, а вот бывает: родится бес­счаст­ный, так и нет ему сча­стья во всей его жизни… Вот я… Никто не любит меня… Сашка с Тань­кой выросли и почти не нуж­да­ются во мне. Зачем я живу?» – думала Зинка, а потом не заме­тила, как уснула. Уснула крепко и просну­лась, будто под­толк­нул кто под локоть.

В гряз­ном окне брез­жил серый, туск­лый рас­свет, и Зинка под­хва­ти­лась, спрыг­нула с кро­вати, на цыпоч­ках про­кра­лась к двери.

Достала из-под шкафа спря­тан­ный, зара­нее собран­ный рюк­зак, тихонько выскольз­нула в при­хо­жую, наки­нула шаль и паль­тишко. Кро­вать тяжело заскри­пела, раз­дался гром­кий мат. Выско­чила Кате­рина, огля­дела застыв­шую Зинку, схва­тила шаль, пота­щила с головы, сорвала вме­сте с пря­дью волос, кинула вме­сто шали ста­рый платок:

– Ишь! Шаль ей пода­вай! А ты её зара­бо­тала – шаль-то?! Вот пора­бо­тай-ка – узна­ешь, как кусок хлеба достаётся!

Зинка скри­ви­лась от боли, выле­тела на лест­нич­ную пло­щадку, посто­яла на улице, глядя на свой дом: заго­ра­лись окна, народ про­сы­пался на работу, шумели чай­ники, текла вода в кра­нах, кто-то пил аро­мат­ный кофе, про­щался до вечера и цело­вал на про­ща­нье. Дом жил своей жиз­нью, а она, Зинка, больше ему не при­над­ле­жала. В животе заур­чало, и Зинка пред­ста­вила, как там, на кух­нях её дома, пьют горя­чий слад­кий чай и едят бутер­броды: боль­шой такой кусок батона, а сверху масло или вот ещё – кусок ржа­ного хлеба и рядом – горя­чая сосиска! Она сглот­нула слюну и поко­си­лась на окна Надьки.

Небось тётя Маруся уже просну­лась, кар­тошку небось чистит. Зинка пред­ста­вила боль­шую ско­во­родку, пол­ную под­жа­ри­стой горя­чей кар­тошки и ста­кан холод­ного молока – и засо­мне­ва­лась: может, не ехать никуда? Пойти к тёте Марусе и ска­зать: «Я согласна пожить у вас! Буду вам полы мыть и бельё сти­рать! Борщ варить! Деся­тый класс закончу, а там уже с Надей в инсти­тут посту­пим, в обще­жи­тие пере­едем… Можно на вечер­нее или заоч­ное отде­ле­ние посту­пить, тогда и рабо­тать смо­жем! Сами вам тогда помо­гать будем с зарплаты!»

Зинка пред­ста­вила себе одно­ком­нат­ную квар­тиру подружки: кро­вать тёти Маруси и её боль­ного мужа-сер­деч­ника дяди Вити в углу, малень­кий диван­чик Надьки за шифо­нье­ром… Нет, нельзя к Надьке… Дядя Витя – инва­лид, Тётя Маруся одна семью тянет, а сколько там зар­плата у неё… Кар­тошку и жарят без конца… Заве­ду­ю­щая тол­стая себе наво­рует, а тётя Маруся отду­вайся – все шишки на про­давца. А тётя Маруся – она доб­рая, жалко ей людей обма­ны­вать. Нет, к Надьке нельзя…

Да и решила ведь она – отца найти. Спро­сить, почему он бро­сил её. Знал ведь, что дочка рас­тёт, раз али­менты посы­лал и на свою фами­лию запи­сал. Может, уви­дит её папка – и полю­бит? Ведь она на него похожа, так мать все­гда гово­рила! А если не полю­бит? Куда тогда?

Зинка трях­нула голо­вой, отго­няя печаль­ные мысли, и пошла на вок­зал. Вок­зал неболь­шой, гряз­ный, дышал холо­дом и сыро­стью. Из окошка кассы шло тепло, горел яркий свет, и Зинка про­тя­нула деньги, ска­зала уверенно:

– Один билет на элек­тричку до Маке­евки, пожалуйста.

Взяла сдачу и пошла в заку­ток, в при­вок­заль­ную забе­га­ловку, на запах беля­шей, купила один горя­чий смя­тый беляш и ста­кан мут­ного кофе, съела жадно, и внутри потеп­лело, Зинка согре­лась. Вышла на пер­рон, элек­тричка уже сто­яла – пустая, холод­ная. Зинка села в пер­вый вагон, ски­нула сапоги, под­жала ноги под себя, так было теп­лее. Вагон дрог­нул, затрясся, и элек­тро­по­езд тро­нулся, наби­рая ход, остав­ляя за собой мало­люд­ные полу­станки и оди­но­кие стан­ции. Зинка ехала к отцу.

Неза­метно для себя заснула, про­спала часа два и, проснув­шись как от толчка, испу­га­лась: не про­ехала ли свою стан­цию. Ей нужно было выйти в Маке­евке, а потом на авто­бусе дое­хать до села Маты­рино, марш­рут Зинка ста­ра­тельно изу­чила зара­нее. Нет, не про­спала, заскре­же­тал дина­мик, и хрип­лый голос объ­явил оста­новку, от кото­рой до Маке­евки было ещё два длин­ных перегона.

День пере­ва­лил вто­рую поло­вину, когда Зинка вышла на покры­тый лед­ком пер­рон. Дул силь­ный ветер, и она, скользя сво­ими рези­но­выми сапо­гами по льду, неук­люже вка­ти­лась в малень­кое, при­зе­ми­стое зда­ние вок­зала. Здесь одно­вре­менно был и авто­вок­зал: два малень­ких око­шечка, из кото­рых шёл свет и уют. Кас­сирша моло­дая, густо накра­шен­ная, не глядя на Зинку, рявкнула:

– До Маты­рино в шесть утра и в час дня! Сего­дня авто­бу­сов больше нет!

Зинка не стру­сила и громко сказала:

– Мне тогда на зав­тра билет дайте! На шесть утра!

И про­тя­нула деньги в око­шечко. Билет ока­зался очень доро­гим, Зинка рас­счи­ты­вала, что он обой­дётся ей дешевле. Взяв билет, ото­шла от кассы и стала при­ки­ды­вать: полу­ча­лось, что денег оста­ётся в обрез, больше тра­тить нельзя, иначе на обрат­ную дорогу не хва­тит. А ведь ещё неиз­вестно, как встре­тит её отец, может, и не обра­ду­ется… Может, и в дом не при­гла­сит… Может, у него там семеро по лавкам…

Да нет… Если б у него были дети кроме Зинки, мать бы об этом ей обя­за­тельно съяз­вила: дескать, не нужна ты сво­ему папаше, уроду, у него дру­гие дети есть. Но мать нико­гда о дру­гих детях не упо­ми­нала, зна­чит, одна у него дочь, она – Зинка.

Тихая надежда таи­лась в душе: может, воз­вра­щаться и не при­дётся… Вот при­е­дет она к папке, а он уви­дит дочь, да ещё на него похо­жую – обра­ду­ется… Обни­мет её крепко, при­жмёт к груди и скажет:

– Я тебя так долго ждал, доченька! Так долго! Что ж ты раньше-то не при­ез­жала! А и хорошо, что нако­нец собра­лась! Я теперь тебя не отпущу никуда – будем вме­сте жить-поживать!

И ста­нет смешно суе­титься и накры­вать на стол… А она, Зинка, ответит:

– Пап, ты посиди, отдохни… Ничего, я тебе теперь все дела домаш­ние буду сама делать!

И она сама накроет на стол, и там будет горя­чая дымя­ща­яся кар­тошка с укроп­чи­ком, и ядрё­ная ква­ше­ная капустка, хру­стя­щая на зубах, и боль­шие ломти аро­мат­ного хлеба, и, может, даже розо­вые лом­тики сала, таю­щие во рту. А потом они будут пить горя­чий чай, при­ку­сы­вая кусоч­ками сахара, а, может, папка доста­нет баночку варенья.

И они будут смот­реть друг на друга, и узна­вать друг друга, и тихо раз­го­ва­ри­вать обо всём. И Зинка рас­ска­жет про бабу Веру и про речку, про Дружка, про ёжи­ков, про Надьку, и тётю Марусю, и пустырь за домом, где можно найти много инте­рес­ного, и как Сашка был рад, когда она нашла для него зайца и при­шила надо­рван­ное заячье ухо. Сашка – он вырос уже почти, а зайца пря­чет под оде­я­лом, спит с ним. Пря­чет, чтоб не сме­я­лись над ним, дескать, такой боль­шой, а спит с зай­цем… А она, Зинка, гео­ло­гом хочет стать…

И папка будет вни­ма­тельно слу­шать, а потом тоже рас­ска­жет ей о себе, как он жил без неё все эти годы… И ждал, когда же она нако­нец при­е­дет к нему…

Зинка неза­метно для себя всхлип­нула. Посмот­рела по сто­ро­нам: никто не слы­шал? Но до неё никому дела не было: малень­кий вок­зал жил своей жиз­нью, люди захо­дили и выхо­дили, суе­ти­лись, несли сумки, авоськи, баулы. Зинка села в обшар­пан­ное синее кресло и достала книгу. Долго читала. За окнами стало смер­каться, вклю­чили яркий элек­три­че­ский свет, и всё вокруг стало немножко нена­сто­я­щим. Зинка огля­де­лась: на самом деле она здесь, в этом чужом городе, на чужом вок­зале, и это всё правда, не сон? Почув­ство­вала, как сильно хочется есть. Встала, раз­ми­ная затёк­шие ноги, и пошла на запах кофе.

При­вок­заль­ная сто­ло­вая не отли­ча­лась раз­но­об­ра­зием: шни­цели, пюре, тушё­ная капу­ста, такие же помя­тые беляши, какие Зинка уже поку­пала сего­дня. Она посмот­рела на цены и ахнула: всё это было ей не по кар­ману. Может, всё же разо­риться, может, и обрат­ной дороги не будет, папка оста­вит её у себя?

Зинка коле­ба­лась, потя­ги­вая носом горя­чий мяс­ной запах. Потом уви­дела, как на одном из сто­ли­ков оста­вили под­нос с совер­шенно целыми, даже не над­ку­шен­ными кусоч­ками хлеба. Ей вполне хва­тит этой пары кусоч­ков… И Зинка неза­метно при­дви­ну­лась к сто­лику, про­тя­нула руку… Опле­уха была неожи­дан­ной и болез­нен­ной. Зинка почув­ство­вала, что её берут за шиво­рот, как котёнка, оттас­ки­вают от сто­лика и тащат к выходу. Дород­ная рыжая тётка злобно прошипела:

– Нам тут своих поби­ру­шек девать некуда! Пшла вон отсюда, голь перекатная!

Её больно толк­нули в спину, и Зинка чуть не упала от толчка. Молча пошла к крес­лам, села, как ни в чём не бывало в одно из них, заго­ро­ди­лась книж­кой. Слёзы зака­пали сами собой, и она пыта­лась изо всех сил вчи­таться, чтобы отвлечься от обиды и чтобы эти непро­ше­ные слёзы пере­стали течь и никто не заме­тил, как она плачет.

Рядом раз­дался тихий жен­ский голос:

– Да ты не плачь, девонька… На-ка вот, я тебе беляш при­несла, давай-ка съешь… Я тебе потом ещё шни­цель с хле­бом раз­до­буду… Вот уйдут с раз­дачи и кассы, я тебя позову… Ты смотри – не уходи… Едешь, чай, куда?

Пожи­лая мой­щица в видав­шем виды фар­туке лас­ково смот­рела на Зинку, глаза у неё были боль­шие, круг­лые и очень доб­рые. Она про­тя­нула Зинке беляш в серой обёр­точ­ной бумаге. Зинка взгля­нула на боль­шие рас­па­рен­ные крас­ные руки, про­тя­ги­вав­шие ей своё под­но­ше­ние, осто­рожно взяла, отку­сила кусок и улыб­ну­лась сквозь слёзы мой­щице. И та улыб­ну­лась ей в ответ:

– Ну вот… Не плачь, девонька… И зла не держи на Галину… На кас­сиршу нашу… Она, конечно, сер­ди­тая, но у неё есть при­чины… Смяг­ча­ю­щие обсто­я­тель­ства… Она, вишь, завсе­гда жила мир­ненько, спо­кой­ненько, роди­тели хоро­шие… Потом замуж хорошо вышла. Без скор­бей живёт… Голод­ной не бывает… Как же ей чужую беду понять?! Не… Сытый – он голод­ного не разу­меет… Так что не сер­чай… Вот ты – голод­ной бывала? Не так, чтобы про­сто про­го­ло­даться, потому что время обеда насту­пило, а так – когда есть нечего и денег нет и не пред­ви­дится? И неде­лями, меся­цами – полу­го­лод­ной ходить? Бывало у тебя так?

Зинка поки­вала головой:

– Да. И не раз.

– Вот с тебя, ежели что, спрос дру­гой будет. Потому что ты зна­ешь: каково это – чело­веку голод­ному живётся. Ежели ты это на себе испы­тала, а потом чело­века оби­дишь – спрос-то строже! Пони­ма­ешь ли?

– Кажется – да…

– Ну вот… Сиди здесь. Едешь-то когда?

– Зав­тра в шесть утра.

– Ноче­вать негде?

– Нет…

– Ладно, при­ду­маем… Сиди пока…

Когда сто­ло­вая опу­стела, мой­щица, кото­рую звали тётя Даша, накор­мила Зинку супом. И не обма­нула, оста­вила плос­кий холод­ный шни­цель с хле­бом, может, свой отдала… Зинка съела кот­лету с чудны2 м назва­нием в два при­ёма, потом, уже мед­лен­нее, стала хле­бать горо­хо­вый суп. Ноче­вать пошли к тёте Даше, жила она неда­леко от вок­зала в угло­вой ком­нате барака.

Ком­ната была неболь­шая, тёп­лая, печь зани­мала боль­шую часть жилья. Высо­кая и широ­кая кро­вать была нарядно покрыта покры­ва­лом и боль­шими подуш­ками с кру­жев­ными накид­ками, в сер­ванте сто­яло семей­ство сло­ни­ков, а в углу – иконы, укра­шен­ные бело­снеж­ными руш­ни­ками, и зелё­ная лам­падка. У Зинки затре­пы­ха­лось сер­дечко: всё было так, как в доме у бабы Веры, и даже руко­мой­ник в углу – точь-в-точь…

Вече­ром пили чай, и Зинка рас­ска­зала, что едет к отцу. Тётя Даша смот­рела вни­ма­тельно, слу­шала так, что хоте­лось ей рас­ска­зы­вать обо всём: о том, что она одна у папки и он, навер­ное, будет ей очень рад, о том, как тётя Маруся кор­мила её жаре­ной кар­тош­кой и дала денег на дорогу – да мало ли что инте­рес­ного можно рас­ска­зать чело­веку, кото­рый умеет так хорошо слушать!

И ещё тётя Даша ска­зала, что у неё, у Зинки, – кра­си­вое имя. Пер­вый раз в жизни её имя назвали кра­си­вым, и она про­сто не пове­рила: что красивого-то?

– У тебя, Зин, имечко – весен­нее, звон­кое, синичка ты малень­кая – зинь-зинь!

Зинка улыб­ну­лась. Синич­кой – оно, конечно, при­ят­нее, чем поросёнком…

Ещё тётя Даша задум­чиво спросила:

– А мать тебя оби­жала сильно, да? Что ж ты про обиды свои ничего не рас­ска­зы­ва­ешь? Оби­жа­ешься на маму и отчима?

– Не… Не знаю… Чего про них, про обиды-то рассказывать?!

– Вот это пра­вильно ты сме­ка­ешь. Вот наш ураль­ский ста­рец был, отец Нико­лай Раго­зин, батюшка мой милый… Он, зна­ешь, любил повто­рять: «Добро запи­сы­вай на меди, а обиды на воде». Поняла?

Когда Зинку смо­рило и она начала позё­вы­вать, тётя Даша уло­жила её на свою кро­вать к стенке, укрыла тёп­лым оде­я­лом, и Зинка, совер­шенно счаст­ли­вая, уснула. Ночью просну­лась, но тёти Даши рядом не было, Зинка с тру­дом под­няла тяжё­лую голову от подушки: тётя Даша сто­яла на коле­нях перед ико­нами и моли­лась. Лам­падка горела зеле­но­ва­тым огонь­ком, пахло очень при­ятно, и Зинку охва­тило чув­ство покоя и уюта. Она поду­мала, что надо будет также всё устро­ить в доме, когда у неё будет свой дом: чтобы такая же боль­шая кро­вать, и сло­ники, и лампадка.

Утром Зинка просну­лась рано, а тётя Даша уже вози­лась у печки – ложи­лась ли она вообще? Когда только и успела – ола­ду­шек нажа­рила, с собой целый пакет дала. Попили чаю, а потом пошли на вок­зал. Тёте Даше было ещё рано идти на работу, но ей почему-то очень захо­те­лось про­во­дить Зинку, и она ради неё пошла на вок­зал. Шли, дер­жась за руки по скольз­кой, обле­де­нев­шей дорожке в синем апрель­ском сумраке, и им было хорошо рядом. Тётя Даша очень похо­дила на тётю Марусю, не внешне, а так – Зинка не умела ска­зать, но чув­ство­вала это душой.

Про­ща­ясь, тётя Даша сказала:

– Ты ведь запом­нила, где я живу – так? Если что – ко мне при­дёшь… Чего-нибудь при­ду­маем… Ну, не гру­сти. Милая ты моя… Ничего… Яко отец мой и мати моя оста­ви­ста мя, Гос­подь же вос­прият мя… Гос­подь хра­нит мла­денцы, сира и вдову при­мет… Не поняла? Ничего… За битого трёх неби­тых дают… Это-то поняла?! Ну вот – улыб­ну­лась нако­нец… С Богом, девонька милая моя!

Маты­рино было довольно боль­шим селом. В цен­тре авто­бус­ная оста­новка, мага­зин, школа, а от цен­тра шли несколько улиц: Мира, Сель­ская, Щер­ба­кова. Зинка не хотела ни у кого спра­ши­вать дорогу, не хотела, чтобы знали, к кому она при­е­хала, вдруг назад при­дётся тут же топать, чтобы не гла­зели… Но и так никто не гла­зел, улицы были пустын­ными, рабо­чий день, все на работе, наверное.

Она довольно долго искала улицу Лес­ную, нако­нец нашла: это была кро­хот­ная тупи­ко­вая улица на окра­ине домов в два­дцать. Несколько домов сто­яли забро­шен­ными, с заби­тыми дос­ками окнами. Нали­чие жизни в дру­гих можно было понять только по лаю собак, доно­сив­ше­муся из-за забо­ров. Собаки лаяли лениво, бре­хали, видимо, не чув­ство­вали угрозы в ней, Зинке. Про­сё­лоч­ная дорога от этой край­ней улицы ухо­дила вверх, в гору, а на горе вид­не­лись кре­сты – клад­бище и дальше – лес.

Два­дцать вто­рой дом – послед­ний на улице, при­зе­ми­стый, креп­кий, с зелё­ными налич­ни­ками и цве­тами на окнах – выгля­дел живым и оби­та­е­мым. Лай не слы­шен, но, подойдя ближе, Зинка уви­дела лох­ма­тую соба­чью морду, тор­ча­щую из-под забора. Собака вни­ма­тельно смот­рела на Зинку.

– Дру­жок-Дру­жок! – тихонько позвала она.

Собака задум­чиво гавк­нула – отклик­ну­лась, значит.

Зинка подо­шла ближе. Сердце пре­вра­ти­лось в малень­кую точку, но точка эта билась так часто и громко, что каза­лось, бие­ние раз­да­ва­лось на всю округу. На заборе была кнопка звонка. Зинка нажала на кнопку, подо­ждала и нажала ещё раз. Дру­жок смот­рел из-под забора и не лаял – умный пёс. Звук звонка был слы­шен на улице. Дверь дома скрип­нула, и на порог вышла жен­щина лет пяти­де­сяти. У неё были свет­лые волосы, как у Зинки. Она при­щу­ри­лась, глядя на неждан­ную гостью, потом молча подо­шла к калитке, открыла, молча впу­стила Зинку и молча пошла в дом. Зинка пошла за женщиной.

Внутри было про­сторно и уютно, на сте­нах фото­гра­фии. Зинка не могла рас­смот­реть фото­гра­фии, она смот­рела на свет­ло­во­ло­сую жен­щину. А та села на стул и сде­лала знак рукой гостье – тоже при­сесть. Долго смот­рела на неё тяжё­лым взгля­дом, а потом сер­дито сказала:

– Вот и Зина яви­лась. Я тебя сразу узнала. Я сестра тво­его отца. Ну что? Зачем пожаловала?

У Зинки сильно пере­сохло во рту, и она с тру­дом смогла выго­во­рить – прошелестеть:

– Я к папке приехала.

– Помер твой папка. Вот уж год как помер. Инфаркт. Жизнь у него была нелёг­кая и скор­бей много. А ты о нём нико­гда и не вспо­ми­нала, так ведь? Небось как денежки пере­стала полу­чать, тогда и про папку вспом­нила?! Наслед­ство при­е­хала делить?!

Зинка почув­ство­вала, что ноги у неё совсем отня­лись, но она поняла, что нужно как-то встать и уйти. С тру­дом под­ня­лась и, еле-еле пере­став­ляя ноги, попле­лась к выходу. У выхода так же тихо прошелестела:

– До свидания…

Потя­нула дверь на себя.

– Ну-ка, постой! Да стой же – тебе говорю!

Жен­щина под­бе­жала к Зинке и еле успела её под­хва­тить, потому что ноги Зин­кины совсем отка­за­лись ей пови­но­ваться и стали как-то странно под­ги­баться, а пол подо­зри­тельно закачался.

Опом­ни­лась она в боль­шом мяг­ком кресле. Жен­щина сидела на стуле рядом, дер­жала в руках ста­кан с водой. Взгляд её изме­нился – стал добрее.

– Ты очень похожа на Федю. Я тебя сразу узнала: и глаза Федины, и волосы. Он ведь тебя любил… И денег все­гда посы­лал гораздо больше, чем поло­жено… Меч­тал уви­деть тебя. У него с мам­кой твоей дого­во­рён­ность была: она ему в обмен на деньги твои фото обе­щала посы­лать. Посы­лала иногда…

Жен­щина встала, подо­шла к комоду, достала корич­не­вый плю­ше­вый аль­бом со смеш­ным мед­ве­жон­ком на обложке. Открыла. В аль­боме было мало фото­гра­фий, но все любовно разу­кра­шены нари­со­ван­ными аква­ре­лью цве­тами, бабоч­ками, листоч­ками: малень­кая Зинка, ещё малень­кая у бабы Веры на руках, Зинка побольше, Зинка с тощим портфелем…

– Он так меч­тал тебя уви­деть… Что ж ты ему письма такие нехо­ро­шие писала, а? Как рука твоя только поднялась?

– Я не писала… У меня и адреса-то не было, год назад вот достала…

Зинка мед­ленно достала потёр­тую на сги­бах квитанцию.

Жен­щина бро­си­лась к комоду, поры­лась, при­несла два листочка бумаги:

– Вот письма твои, читай: «Живу я хорошо, и у меня есть отец, а ты мне не отец ника­кой, урод ты и есть урод, атом­ную бомбу на твою башку! А отка­жешься али­менты пла­тить – я на тебя в суд подам!»

Почерк был Кате­рины, только уж очень криво и коряво напи­саны буквы. Должно быть, сильно пья­ная писала…

– Не я это… Матери почерк…

Жен­щина ахнула.

– Да за что ж она так-то? Он ведь ей ничего пло­хого не сде­лал. Сама она к нему бегала. На мас­ло­за­вод устро­и­лась, роман­тики, что ли, захо­те­лось ей, а Федя – он всю жизнь пас­ту­хом рабо­тал… Бегала к нему сама в поле, а как забе­ре­ме­нела, он её уго­ва­ри­вал ребёнка оста­вить. На коле­нях про­сил… Я ведь всё это знаю, всё, почи­тай, на моих гла­зах было… Жениться хотел, а у него ж руки золо­тые, и харак­тер доб­рый очень, потач­ли­вый такой, покла­ди­стый… Феденька, бра­тик милый…

Жен­щина всхлипнула.

– У тебя папка был очень-очень хоро­ший! Веришь мне?

– Верю, – ска­зала Зинка. Голос у неё дрожал.

– Не ты письма писала, правда?

– Правда. Не я.

Жен­щина обняла Зинку, при­жала к себе:

– Зина к нам при­е­хала… А Феденьки нет больше. Ах, детка, что ж ты раньше-то не при­е­хала… Как он ждал-то тебя, как уви­деть хотел! Жизнь у тво­его папки не сло­жи­лась… Он, когда малень­кий был, мы жили в Под­мос­ко­вье, а там в войну бои шли. Война-то кон­чи­лась давно, ему уж лет две­на­дцать было – ого­род ото­дви­гать стали, а он копал. За мужика уж рабо­тал… Друг ему помо­гал с изго­ро­дью. На мину наткну­лись. Дру­жок – насмерть, а он выжил, но вся левая сто­рона лица изуро­до­вана, и глаза лишился. Твоя мать его уро­дом за это звала. И замуж не пошла, сты­ди­лась его недо­статка. А так – он кра­са­вец был – твой папка. Сей­час я покажу тебе! Меня Татьяна зовут, тётя Таня я тебе, поняла? Вот смотри – это его фото­гра­фия. А рядом – видишь, это ты маленькая.

Зинка с тру­дом встала, ноги всё ещё были ват­ными, подо­шла ближе, вгля­де­лась: из рамочки чёрно-белой фото­гра­фии на стене вни­ма­тельно смот­рел на неё кра­си­вый широ­ко­пле­чий муж­чина с доб­рым, откры­тым взгля­дом. А рядом, в искусно выпи­лен­ной рамочке, кра­со­ва­лась фото­гра­фия малень­кой смеш­ной Зинки. На её недо­уме­ние тётя Таня улыб­ну­лась сквозь слёзы:

– Неза­метно, да? Он так спе­ци­ально фото­гра­фи­ро­вался – сбоку, чтобы левую сто­рону лица не видно было. А так – что ж? Ни в армию не взяли, ни на работу хоро­шую не устро­ишься. Пен­сию полу­чал… Да и стес­нялся он незна­ко­мых-то. Это здесь, в Маты­рино, его все любили, а в чужом-то месте зеваки всяко обо­звать могли… Так всю жизнь пас­ту­хом рабо­тал… Любил один – на при­роде… Дом вот в порядке содер­жал и сосе­дям завсе­гда помо­гал, ничего вза­мен не тре­буя. За то и любили – без­от­каз­ный… Так он всю пен­сию тебе отправ­лял, когда и от зар­платы ещё доба­вит… Ты у него един­ствен­ная ведь была. Сядет, бывало, уж не налю­бу­ется на твои фото­гра­фии. Каж­дую рисун­ком изу­кра­сит или рамочку сам сде­лает… У меня-то и муж был, и дети­шек трое, взрос­лые уже, в городе живут. А у Феденьки ты одна – как есть одна. Постой, что ж я, ока­ян­ная, тебя за стол-то не сажаю, ты ж с дороги – голод­ная, поди-ка? Погодь, я тебе всё-всё про отца рас­скажу, давай-ка сна­чала стол накрою…

Тётя Таня вско­чила и стала хло­по­тать по хозяй­ству. Зинка спро­сила тихо:

– Почему он умер?

– Ребя­тишки в речке купа­лись, озо­ро­вали, один паца­нё­нок тонуть стал. Они испу­га­лись – орут как огла­шен­ные, а рядом – никого. Федя у речки пас, на лошадке был, под­ска­кал и выта­щил его. Отка­чал маль­чонку, а сам лёг на песок и… Ребя­тишки взрос­лых при­вели, маль­чонка каш­ляет, а Феденька лежит рядом как будто спит… И хоро­нили его – я не верила: лежит как живой, чуть улы­ба­ется вроде… Пла­кали все…

– А где папка похоронен?

– Что? А… Так я свожу тебя после обеда… Что мол­чишь? Одна хочешь? Ну иди, сходи, а я пока при­го­товлю обед. Ближ­ний к лесу ряд, там сосна такая ещё при­мет­ная – с одного краю веток нет. Ванеч­кин Фёдор Ива­но­вич. Не боишься одна на клад­бище? Ну сходи… Только потом сразу ко мне – назад. Поняла? Про­сти, что нелас­ково встретила.

Тётя Таня про­во­дила Зинку до калитки, лох­ма­тый Дру­жок при­встал, вни­ма­тельно и грустно посмот­рел на неё, но лаять не стал. Тётя Таня ска­зала, откры­вая калитку:

– Ты не бойся – я на тебя погля­ды­вать буду из окошка… Да у нас тут спо­койно так-то, не балуют – все свои… А и некому уже бало­вать – почи­тай вся моло­дёжь разъ­е­ха­лась… Ну, иди-иди, да недолго, я быстро сго­товлю, зав­тра ещё вме­сте схо­дим – подольше поси­дим, пиро­гов напе­чём и сходим…

И Зинка мед­ленно пошла на гору, к папке.

Она под­ни­ма­лась по горе, скользя сво­ими рези­но­выми сапож­ками по обле­де­нев­шей дороге, и дорога каза­лась ей бес­ко­неч­ной. Под­ня­лась до клад­бища, про­шла к послед­нему ряду могил у леса, сосну уви­дела сразу – она была боль­шой, силь­ной, но изо­гну­той, и ветки росли только с одной сто­роны. Сразу уви­дела могилу, на ней – дере­вян­ный крест, на кре­сте таб­личка: «Ванеч­кин Фёдор Ива­но­вич». И годы жизни. Рядом с моги­лой врыта ска­мейка и неболь­шой столик.

Зинка села. Посмот­рела вокруг: с горы видна речка, поле, село Маты­рино и домик тёти Тани. Даль откры­ва­лась такая, что дух захва­ты­вало. Зинка при­кос­ну­лась к могиле рукой – и ничего не почув­ство­вала. И это всё? Вся поездка к отцу? Она тихо сказала:

– Папка, здрав­ствуй… Это я, Зина, твоя дочка. К тебе при­е­хала… А ты умер…

И почув­ство­вала. Ощу­тила вдруг силь­ную боль, болело где-то внутри, может, это душа так болит? Она почув­ство­вала, что папка видит и слы­шит её. И что он очень долго её ждал. Ей вне­запно стало ужасно страшно, что он пове­рил, будто это она напи­сала злые письма, назвала его уро­дом и при­чи­нила ему боль. Зинка опу­сти­лась на колени перед моги­лой и ска­зала громко:

– Папка, это не я письма писала! Я бы нико­гда не стала тебя оби­жать! Ты мне веришь? Я так давно хотела к тебе при­е­хать, так давно! У меня не полу­чи­лось раньше это сде­лать, про­сти меня, пожа­луй­ста! Если бы я сде­лала это раньше, то всё было бы иначе… Я бы оста­лась жить с тобой, и, может, ты бы не умер… Папочка, про­сти меня, пожа­луй­ста, что я не смогла с тобой встре­титься! Видишь, как всё полу­чи­лось… Я при­е­хала – а тебя нет…

Зинка неожи­данно для себя самой запла­кала в голос. Ей стало так жаль, что ничего нельзя вер­нуть, ничего нельзя испра­вить и она нико­гда уже – нико­гда – не уви­дит папку. Нико­гда в жизни. А он её любил. Он её фото­гра­фии берёг. Он был её род­ным отцом. И вот – они уже нико­гда не встре­тятся. Зинка пла­кала, и всё рас­плы­ва­лось перед гла­зами, и непо­нятно уже было, где речка, где поле, где домик тёти Тани.

Куда ей теперь идти? Она устала, слиш­ком устала. И никуда она больше не пой­дёт. Она оста­нется здесь, про­сто ляжет на холод­ную землю у этой могилы и уснёт. Как уснул её папка. А потом её похо­ро­нят вме­сте с ним. И они будут тихо и спо­койно лежать вме­сте, а рядом – течь река и шуметь лес. И не будет скор­бей, слёз, боли, всё будет тихо и радостно, мир и покой. Зинка села на землю рядом с моги­лой, закрыла глаза. Слёзы текли по её лицу всё мед­лен­нее и нако­нец утихли, лицо раз­гла­ди­лось. Она чув­ство­вала, как холод земли посте­пенно про­ни­кает в её тело, но даже радо­ва­лась этому: она про­сто тихо уснёт здесь, рядом с папкой.

Вне­запно она почув­ство­вала, как будто отец гово­рит ей что-то. Вслу­ша­лась, и ей пока­за­лось, что она слы­шит голос папки:

– Доченька, радость моя, вста­вай! Под­ни­майся, сол­нышко моё! Нельзя сидеть на холод­ной земле – про­сту­дишься… Сей­час ты вста­нешь и пой­дёшь в дом. Ты ведь зна­ешь, как много хоро­ших людей вокруг! И они любят тебя! И тётя Маруся, и Надька, и Сашка, и тётя Даша. И тётя Таня тоже полю­бит тебя! Так, как любил тебя я… И не пере­жи­вай про письма – я знал, что моя дочь нико­гда не напи­шет таких писем и не оби­дит чело­века… Не плачь, сол­нышко моё! В жизни бывают скорби и радо­сти… И ты обя­за­тельно ста­нешь гео­ло­гом и пой­дёшь по тайге, а рядом побе­жит лох­ма­тый Дру­жок. А я буду рядом с тобой, и ты будешь чув­ство­вать мою любовь так, как сей­час. Я очень люблю тебя, доченька, все­гда любил тебя… Вста­вай, пожалуйста!

И Зинка послу­ша­лась отца. Она с тру­дом встала с земли, при­ло­жи­лась лбом к кре­сту, а потом прошептала:

– Я тоже люблю тебя, папа!

И тихонько пошла, скользя по обле­де­нев­шей дорожке. И впе­реди рас­сти­лался про­стор, от кото­рого дух захва­ты­вало: поле, и река, и бес­ко­неч­ное небо. Впе­реди была целая жизнь.

Божий Промысл

В келье палом­ни­че­ской гости­ницы Опти­ной Пустыни сто­яла тишина: все сёстры, кроме меня и Татьяны, тру­ди­лись на послу­ша­ниях. У меня послу­ша­ние было в храме с четы­рёх часов дня, а Таня при­бо­лела и от работы была вре­менно осво­бож­дена. Она вни­ма­тельно читала книгу про старца Паи­сия Свя­то­горца и время от вре­мени дели­лась со мной сво­ими впе­чат­ле­ни­ями от этой заме­ча­тель­ной книги.

Я печа­тала на ноут­буке очерк по заказу пра­во­слав­ного изда­тель­ства и слу­шала её вос­тор­жен­ные отзывы не очень вни­ма­тельно. Нет, мне очень нра­ви­лась эта книга, про­сто я пере­чи­ты­вала её уже несколько раз и вроде бы хорошо запом­нила всё, о чём там говорилось.

– Оль, смотри, как хорошо ска­зано: «И Гос­подь имеет Про­мысл о каж­дом чело­веке. И Про­мысл Божий не оби­жает никого».

– Да…

– «Про­мысл Божий – это дей­ствие Божие, кото­рое ста­вит чело­века в наи­луч­шие усло­вия с точки зре­ния его спасения».

– А эти слова я даже запи­сала, чтобы запомнить…

– «Суть не в том, чтобы чело­век живой остался, а чтобы не умер без пока­я­ния. Смерть сама по себе не есть зло – зло есть смерть во грехах»…

А это вроде свя­того Иоанна Зла­то­уста слова…

Зна­ешь, Оль, я давно поняла, что и жизнь наша, и смерть пред­опре­де­лены Гос­по­дом… Не будет пред­опре­де­ле­ния Божия о смерти чело­века – он нипо­чём не помрёт.

А вот это что-то новень­кое… Такого я вроде бы в книге не читала… Пере­стаю печа­тать и раз­во­ра­чи­ва­юсь лицом к Татьяне. А она отло­жила книгу и задум­чиво смот­рит на меня.

– Тань, ты ска­зала: «Пред­опре­де­ле­ния?»

– Ну да! Если Гос­подь пред­опре­де­лил смерть чело­веку, Он отни­мает свою Боже­ствен­ную бла­го­дать, уби­рает защиту – и при­хо­дит смерть, чело­век уми­рает. Смерть может прийти в любом виде: несчаст­ного слу­чая, тяжё­лой болезни, убийства…

Я вспо­ми­наю строки из Псал­тири: «Оты­меши дух их, и исчез­нут, и в персть свою воз­вра­тятся. Послеши Духа Тво­его, и сози­ждутся…» – и согласно киваю голо­вой. Потом задумываюсь:

– Подо­жди, Тань, а если чело­век решит с собой покон­чить – как быть с Божиим предопределением?

– Ну, если нет такого пред­опре­де­ле­ния, то чело­век нипо­чём не умрёт.

– А если под поезд бро­сится или прыг­нет с пятого этажа?!

– Ну так что ж, с пятого… моя сестра с седь­мого выбро­си­лась и жива оста­лась… Не было, видимо, воли Божией ей уми­рать – срок её ещё не пришёл…

– С седьмого?!

Я под­са­жи­ва­юсь к Тане поближе, и она рас­ска­зы­вает мне о своей сестре и даже раз­ре­шает пере­ска­зать её исто­рию, изме­нив имена.

Алёна, млад­шая сестра Татьяны, была невы­со­кая, хруп­кая, свет­ло­во­ло­сая. При виде её в памяти всплы­вала кар­тина Вас­не­цова и груст­ная девочка у глу­бо­кой заводи. Таня харак­те­ром пошла в отца, чело­века доб­рого, но власт­ного, с силь­ным харак­те­ром. А Алёна – в маму, спо­кой­ную, мяг­кую, кроткую.

Росла она скром­ной, домаш­ней, любила шить, вязать. Рано научи­лась гото­вить, стря­пать вкус­ней­шие пироги, торты, пече­нье и на все семей­ные празд­ники накры­вала чудес­ный стол. Ещё она любила живот­ных и меч­тала стать вете­ри­на­ром. Мечта её не осу­ще­стви­лась: Алёна вышла замуж сразу после школы и по насто­я­нию мужа стала домохозяйкой.

Муж её, Сер­гей, рабо­тал руко­во­ди­те­лем круп­ной фирмы. Он был старше Алёны лет на десять, а выгля­дел ещё старше из-за все­гда суро­вого вида. Он чем-то напо­ми­нал стро­гого и власт­ного отца Алёны, кото­рый умер, когда сёстры ещё учи­лись в школе. Вот только доб­роты отца Татьяна в нём не заме­чала. Он ей как-то сразу не понра­вился. А вот Алёна влю­би­лась. Высо­кий брю­нет, широ­кий в пле­чах – девушки на него засмат­ри­ва­лись. Сер­гей шёл по жизни уве­ренно, дела лади­лись, биз­нес процветал.

Таня не часто, но бывала в гостях у сестры, в основ­ном та при­гла­шала её в отсут­ствие мужа, так как тот гостей жены не при­зна­вал. Гостями он счи­тал только парт­нё­ров по биз­несу, к при­ходу кото­рых Алёна должна была накры­вать стол по всем пра­ви­лам эти­кета. Гости обычно вос­хи­ща­лись кули­нар­ными талан­тами Алёны, делали пару ком­пли­мен­тов Сер­гею по поводу кра­соты и моло­до­сти жены, а затем забы­вали о ней до конца вечера.

Пер­вые годы Алёна встре­чала Таню радост­ной, с удо­воль­ствием пока­зы­вала соб­ствен­но­ручно сши­тые шторы и выши­тые сал­фетки: ей нра­ви­лось укра­шать свой новый дом, встре­чать мужа вкус­ным ужи­ном. Спу­стя несколько лет радо­сти поуба­ви­лось. А потом Алёна заску­чала. Ей, видимо, было оди­ноко. Детей муж не хотел, точ­нее, хотел, но позд­нее, лет через десять – пят­на­дцать. А пока, по его сло­вам, супруги должны были «пожить для себя». Даже домаш­них живот­ных муж заво­дить не раз­ре­шал: у него была аллер­гия на шерсть.

Жизнь «для себя» в их семье полу­ча­лась такая: Сер­гей при­хо­дил домой поздно, он много рабо­тал, а после работы нужно было пойти на кор­по­ра­тив­чик, или в сауну, или на боулинг. И в какое время бы он ни вер­нулся домой, жена должна была ждать его с гото­вым ужи­ном и при пол­ном параде.

По мне­нию Татьяны, на жену Сер­гей смот­рел при­мерно так же, как на новую сти­раль­ную машину или супер­пы­ле­сос – вещи кра­си­вые, удоб­ные, полез­ные… О чём Таня и гово­рила с воз­му­ще­нием сестре при встрече. Но Алёна такие выска­зы­ва­ния не под­дер­жи­вала, мужа не кри­ти­ко­вала и мягко пере­во­дила раз­го­вор на дру­гую тему.

Вскоре ей стало не до скуки: у мужа забо­лела мать, и Алёне при­шлось взять на себя уход за ней. Мама родила Сер­гея поздно, была уже ста­рым чело­ве­ком и после того, как, упав, сло­мала шейку бедра, само­сто­я­тельно пере­дви­гаться не могла. Каж­дый день Алёна ездила к боль­ной жен­щине, а потом Сер­гей выгодно про­дал квар­тиру матери и пере­вёз её к себе. Сам он почти не захо­дил в её ком­нату, и Алёна одна уха­жи­вала за его мате­рью: сти­рала, меняла пам­персы, кор­мила и делала про­чие необ­хо­ди­мые дела.

Ста­рушка была раз­дра­жи­тельна, нетер­пе­лива, она и в былые годы не отли­ча­лась осо­бен­ной покла­ди­сто­стью, а забо­лев, стала осо­бенно при­ве­ред­лива. Могла бро­сить в невестку тарелку, если обед ей не нра­вился. Или пнуть здо­ро­вой ногой, если была не в настро­е­нии. Алёна всё это сно­сила тер­пе­ливо. Теперь ей при­хо­ди­лось тяжело вдвойне: она по-преж­нему должна была кор­мить мужа вкус­ными зав­тра­ками и ужи­нами, встре­чать его при пол­ном параде, накры­вать достой­ный стол для гостей и при этом быть посто­ян­ной сидел­кой у боль­ного человека.

Таня жалела сестру: она и так все­гда была тонень­кой, а теперь и вовсе стала про­зрач­ной. И очень груст­ной. Муж всё меньше обра­щал на неё вни­ма­ния. Ино­гда он не при­хо­дил ноче­вать. Мог про­пасть на несколько дней, а вер­нув­шись, вёл себя как ни в чём не бывало. Татьяна воз­му­ща­лась бес­ха­рак­тер­но­стью сестры. Она сове­то­вала ей при­нять какие-то меры и подей­ство­вать на Сер­гея, но Алёна была слиш­ком мяг­кой, слиш­ком нере­ши­тель­ной и пасо­вала перед жёст­ким, власт­ным харак­те­ром мужа, про­дол­жая под­чи­няться ему во всём. Видимо, она про­дол­жала любить его.

Про­ле­жав лет пять, све­кровь умерла. В послед­нее время харак­тер её смяг­чился, душа стала отзы­ваться на доб­роту и тер­пе­ние невестки, и перед смер­тью она даже цело­вала ей руки и про­сила про­ще­ния за все свои выходки.

Воз­раст Алёны пере­шаг­нул за трид­цать, и теперь она очень наде­я­лась, что муж раз­ре­шит ей родить ребёнка. Но Сер­гей думал иначе. Как-то вече­ром он поса­дил жену в машину, при­вёз её в одно­ком­нат­ную квар­тиру на окра­ине Москвы и объ­яс­нил, что раз­во­дится с ней и теперь Алёна будет жить здесь. Он больше не любит её и соби­ра­ется жениться на дру­гой жен­щине, а она, Алёна, пусть бла­го­да­рит его и за эту квар­тиру. Она и её не заслу­жила, потому что ни дня в своей жизни не рабо­тала, а про­си­дела все эти годы на его шее.

Затем он захлоп­нул за собой обшар­пан­ную дверь и ушёл в своё новое счаст­ли­вое буду­щее. И Алёна долго сидела на пустой гряз­ной кухне, где, кроме ста­рой плиты и рако­вины, видав­шей луч­шие вре­мена, ничего не было. Время оста­но­ви­лось. И Алёна совсем не знала, что делать дальше. И будет ли это дальше вообще. В ком­нате стоял диван, и под утро она, не раз­де­ва­ясь, заснула. Проснув­шись, испу­га­лась, что про­спала и не успеет с зав­тра­ком. А потом поняла, что гото­вить этот зав­трак больше некому. И жить ей, Алёне, тоже, навер­ное, больше незачем.

Она несколько раз ездила «домой», но дверь ей не откры­вали, замки сме­нили. А один раз открыли, но лучше бы этого не делали, потому что на пороге Алёна уви­дела высо­кую моло­дую девушку. Она была намного моложе Алёны, но вид у неё был очень уве­рен­ный. Она строго спросила:

– Сколько вы ещё будете нам надо­едать? Разве вы не пони­ма­ете, что вас больше не любят?! У вас что – совсем нет чув­ства соб­ствен­ного досто­ин­ства? Пора бы уже и заве­сти – в вашем-то воз­расте! Что? Какие вещи?! Ваши вещи?! Да какие там ваши вещи – на помойке они!

Дверь захлоп­ну­лась перед носом Алёны. Она долго сто­яла у этой закры­той двери и никак не могла сооб­ра­зить, что она должна делать дальше, а потом мед­ленно побрела прочь. Дверь снова открыли, и высо­кая девушка вышла вслед Алёне, сунула ей в руку боль­шой пакет и негромко сказала:

– Мне стыдно за вас! Посмот­рите на себя – вы же похожи на поби­тую собаку! Как с вами Сер­гей жил – я про­сто поражаюсь…

Девушка ушла. Она шагала широко и уве­ренно и дер­жала себя тоже уве­ренно. И была полна чув­ства соб­ствен­ного досто­ин­ства. Алёна вяло поду­мала, что, навер­ное, такая девушка дей­стви­тельно больше под­хо­дит её быв­шему мужу. А не она, Алёна, у кото­рой нет ничего сво­его. Ника­кой своей жизни. И её больше не любят. А ещё – она похожа на поби­тую собаку. Какой муж­чина согла­сится жить с жен­щи­ной, похо­жей на поби­тую собаку?!

Алёна загля­нула в пакет: из него тор­чали ском­кан­ные сал­фетки, кото­рые она когда-то ста­ра­тельно выши­вала. Она вспом­нила, как ста­ра­лась пере­дать кра­соту цветка на вышивке. И как кра­сиво укра­шали эти сал­фетки их семей­ный стол. Мед­ленно достала сал­фетки, акку­ратно сло­жила их и оста­вила отчего-то на гряз­ной осен­ней дорожке. Она шла по этой дорожке и плохо видела её: в гла­зах всё рас­плы­ва­лось. Шёл дождь, и Алёна не могла понять: дождинки на её щеках или слёзы. Она лиз­нула одну дождинку, и та ока­за­лась солёной.

Новая жизнь Алёны не кле­и­лась. Она нашла работу лиф­тёра, с людьми почти не обща­лась, только по службе. И ещё Алёна начала пить. Таня долго не заме­чала её при­стра­стия к спирт­ному. Это бывает у таких домаш­них, скром­ных жен­щин, как Алёна: их быто­вое пьян­ство долго оста­ётся неза­мет­ным для окру­жа­ю­щих. Алёна рабо­тала, а после смены пила одна на кухне, засы­пала нередко сидя за сто­лом, а затем снова шла на работу.

Таня при­хо­дила к сестре, но долго не могла понять, в чём дело. В пер­вое время Алёна не пила в её при­сут­ствии, пря­тала бутылки. Татьяна только удив­ля­лась запу­сте­нию в квар­тире и тому, что все­гда акку­рат­ная сестра не пыта­лась эту квар­тиру отмыть, укра­сить, сде­лать уют­ной. Она все­гда так любила выши­вать, вязать, а сей­час нигде не было ни сал­фетки, ни ков­рика. Даже тюль Алёна не пове­сила на давно не кра­шен­ное кухон­ное окно, откуда с высоты седь­мого этажа про­смат­ри­вался только пустырь.

К тому вре­мени Татьяна при­шла к Богу, воцер­ко­ви­лась. Она была кре­щё­ной, в дет­стве её окре­стила веру­ю­щая бабушка. А вот Алёна была некре­ще­ной, так как к моменту её рож­де­ния бабушка уже лежала боль­ная, а больше некому было поза­бо­титься о кре­ще­нии ребёнка.

Теперь Таня стала думать о том, как окре­стить Алёну, но та никак не могла собраться в цер­ковь. Глаза у млад­шей сестры стали совсем груст­ными, и вела она себя так, как будто жизнь для неё кон­чи­лась. И про­дол­жает она жить только по необ­хо­ди­мо­сти, не ожи­дая уже ничего хоро­шего от будущего.

Когда Татьяна поняла, что сестра пьёт, то оста­но­вить её она уже не могла. Алёна пошла в отпуск, и у неё начался насто­я­щий запой. На работу идти было не нужно, и она пила и засы­пала, а проснув­шись, пила опять. Как-то Татьяна при­е­хала к сестре и услы­шала её жалобы на то, что в квар­тире раз­ве­лось много пау­ков. Она, Алёна, уже и дихлофос купила, и с вени­ком за ними гоня­ется, а их всё больше и больше.

Таня осмот­ре­лась, пау­ков нигде не уви­дела, это пока­за­лось ей очень стран­ным. Ей и в голову не могло прийти, что у сестры, тонень­кой и хруп­кой, очень быстро раз­вился алко­голь­ный пси­хоз. Воз­можно, более креп­кая жен­щина до такого состо­я­ния дошла бы только через несколько лет, но Алёна достигла его рекордно быстро.

Татьяна ото­брала у сестры спирт­ное, кото­рое та уже пере­стала от неё пря­тать, при­го­то­вила обед, уло­жила Алёну спать и ушла. А на сле­ду­ю­щий день состо­я­ние Алёны ухуд­ши­лось. Теперь сестра жало­ва­лась, что пауки везде. И глав­ное – появился среди них новый, самый боль­шой, белый и про­тив­ный, кото­рый лезет Алёне прямо на ноги, и стрях­нуть его она никак не может. Ещё млад­шая сестра стала слы­шать за окном цер­ков­ную музыку и пение, в кото­ром чётко раз­ли­ча­лось: «Алли­луйя тебе, Алёна, Аллилуйя!»

Таня, испу­гав­шись, вызвала «ско­рую», узнала, что у сестры её «белочка», так назвал мед­брат белую горячку. Медики ока­за­лись людьми опыт­ными, спо­рить с Алё­ной не стали, а, наобо­рот, пообе­щали глав­ного паука отло­вить и на шприц поса­дить, для чего демон­стра­тивно достали боль­шой шприц и при­гро­зили пауку. И Алёна охотно согла­си­лась поехать с такими милыми и пони­ма­ю­щими людьми, обе­щав­шими про­гнать нахаль­ных пауков.

Алёну увезли в пси­хи­ат­ри­че­скую боль­ницу. Алко­голь­ный пси­хоз сняли, а поскольку выгля­дела Алёна ещё вполне при­лично и вида алко­го­лички при­об­ре­сти про­сто не успела, то выпи­сали её очень быстро.

Татьяна при­шла наве­стить сестру, а та уже снова отма­хи­ва­лась от белого жир­ного паука, кото­рый, по её сло­вам, не давал ей ника­кого покоя. Таня уло­жила сестру на диван и пошла на кухню гото­вить обед, пред­ва­ри­тельно выбро­сив всё заново куп­лен­ное Алё­ной спирт­ное. Когда она закан­чи­вала варить суп, то услы­шала скрип бал­кон­ной двери и почув­ство­вала порыв холод­ного зим­него ветра. Таня пошла в ком­нату и, не уви­дев сестры, вышла на откры­тый бал­кон. Сна­чала она искала Алёну на своём бал­коне и на бал­коне сосе­дей. Ей и в голову не могло прийти, что смот­реть нужно вниз. Потом она услы­шала крик: «Смот­рите – жен­щина выбро­си­лась из окна!»

Посмот­рев вниз, почув­ство­вала, что сей­час сердце оста­но­вится: далеко внизу, на снегу, лежало тело её млад­шей сестры. Таня как во сне набрала номер и вызвала «ско­рую помощь», потом мед­ленно спу­сти­лась вниз. Возле Алёны сто­яло несколько чело­век, но никто не решался тро­гать её.

Татьяна села на снег рядом с сест­рой и про­си­дела, пока при­е­хав­шие медики не увезли Алёну в реани­ма­цию. Ей повезло два­жды: она упала в сугроб, и снег был не застыв­шей глы­бой, а мяг­ким, пуши­стым, све­же­вы­пав­шим: как раз шли силь­ные сне­го­пады. Тем не менее состо­я­ние Алёны было кри­ти­че­ским, и врачи почти не остав­ляли ей шан­сов на жизнь.

Таня при­няла реше­ние окре­стить сестру, она не хотела отпус­кать её в веч­ность некре­ще­ной. Встал вопрос: как пре­тво­рить это реше­ние в жизнь? И тут, по сло­вам Татьяны, всё полу­чи­лось так, как будто ей помо­гали ангелы. Захо­дит она в кор­пус реани­ма­ции, и нос к носу стал­ки­ва­ется с батюшкой.

Ока­зы­ва­ется, отец Роман при­хо­дил, чтобы при­ча­стить тяже­ло­боль­ного чело­века. Батюшка вни­ма­тельно выслу­шал Таню и сразу же напра­вился в палату к её сестре, пообе­щав посмот­реть, чем он смо­жет помочь. На тот момент Алёна так и про­дол­жала оста­ваться в коме.

Через неко­то­рое время батюшка вышел и на лице его, хоть и радост­ном, про­скаль­зы­вало силь­ное недо­уме­ние или, как выра­зи­лась Татьяна, «оша­ра­шен­ность». При входе свя­щен­ника в палату Алёна открыла глаза и в её взгляде про­яви­лась разум­ность. Это уже уди­ви­тельно, так как врачи видели её только в роли домаш­него рас­те­ния, и не более того. Одна её меди­цин­ская карта была срав­нима по тол­щине с рома­ном «Война и мир».

Отец Роман окре­стил Алёну, пред­ва­ри­тельно раз­уз­нав, рас­ка­и­ва­ется ли она в соде­ян­ном. И после кре­ще­ния Алёна пошла на поправку. Шла на поправку она с уди­ви­тель­ной ско­ро­стью. Раз­го­ва­ри­вать пока не могла, так как была под­клю­чена к аппа­рату искус­ствен­ного дыха­ния, но при виде сестры жести­ку­ли­ро­вала вполне активно. Через неко­то­рое время трубку вынули, и она начала, хоть и с тру­дом, но гово­рить, чем достав­ляла небы­ва­лую радость Тане и всему мед­пер­со­налу, не ожи­дав­шему от неё после такого паде­ния вообще каких-либо про­яв­ле­ний умствен­ной деятельности.

А Алёна про­дол­жала удив­лять: будучи чело­ве­ком стес­ни­тель­ным, она, начав гово­рить, стала отка­зы­ваться от судна и про­ситься в туа­лет, кото­рый, по её сло­вам, нахо­дится по кори­дору налево и там посто­янно курят сест­рички. Откуда она это узнала – загадка, ведь при­везли её в бес­со­зна­тель­ном состо­я­нии, крепко при­вя­зали к кро­вати, и на тот момент её никто ещё не отвя­зы­вал. Также она могла рас­ска­зать, где нахо­дится орди­на­тор­ская и пост дежур­ной мед­сестры, хотя до этого в реани­ма­ции нико­гда не лежала и знать этого рас­по­ло­же­ния никак не могла.

Татьяна знала, что часто жизнь людей, при­няв­ших кре­ще­ние в зре­лом воз­расте, резко меня­ется. Как будто они полу­чают в жизни вто­рой шанс.

– Пони­ма­ешь, Оль, я видела на при­мере соб­ствен­ной сестры, как сюжет­ная линия её судьбы пол­но­стью меня­ется и начи­нает вести её к свету из тьмы. Навер­ное, зву­чит высо­ко­парно, но… Ты меня понимаешь?

– Пони­маю, Танечка… Только вме­сто «сюжет­ной линии судьбы», навер­ное, будет пра­вильно ска­зать: Гос­подь Бог?

– Ну да! Я ж тебе и начала рас­ска­зы­вать о Про­мысле Божием в жизни человека!

Алёна вышла из боль­ницы, отле­жав довольно долго – сна­чала в реани­ма­ции, а потом в трав­ма­то­ло­гии. Но вышла, можно ска­зать, сво­ими ногами, правда, с палоч­кой, при­хра­мы­вая. (От палочки она отка­за­лась при­мерно через пол­года.) Глаза её ожили, и в них появи­лась радость жизни. Они шли не спеша с Татья­ной по весен­ней тро­пинке, и Алёна еже­ми­нутно оста­нав­ли­ва­лась, чтобы полю­бо­ваться весен­ней трав­кой, жёл­тыми весен­ними цве­точ­ками мать-и-мачехи, букаш­ками в траве, чтобы послу­шать весё­лый щебет птичек.

Таня сде­лала ремонт в квар­тире сестры, и теперь там было вполне сносно. Она очень боя­лась, что когда при­дёт к Алёне в сле­ду­ю­щий раз, то снова обна­ру­жит у неё спирт­ное. Но этого больше не про­изо­шло. При оче­ред­ном визите она уви­дела, что на кухне и в ком­нате сестры появи­лись само­дель­ные гор­шочки с цве­тами, а на столе стоял букет поле­вых цве­тов. Таня смот­рела на этот про­стень­кий букет, и ей хоте­лось пла­кать: он озна­чал, что преж­няя Алёна, та, кото­рую она знала в дет­стве и юно­сти, вернулась.

Также Алёна стала вме­сте с Татья­ной посто­ян­ной при­хо­жан­кой храма иконы Божией Матери «Всех скор­бя­щих Радость». Видимо, после пере­жи­той кли­ни­че­ской смерти неве­ру­ю­щим чело­ве­ком оста­ваться трудно…

Нашла себе Алёна и новую работу. Она стала помо­гать волон­тё­рам в соба­чьем при­юте, кото­рый нахо­дился рядом с домом, на пустыре. А потом, окреп­нув, сама стала волон­тё­ром. Она забо­ти­лась о соба­ках, об их здо­ро­вье, о при­вив­ках, брала на пере­держку, искала кура­то­ров. Когда Таня наве­щала сестру, та уже не гру­стила. Да и гру­стить ей было некогда.

Она объ­яс­няла Татьяне, что пере­держка – это вре­мен­ный приют, когда берут домой щенка, боль­ную собачку или здо­ро­вую, но совер­шенно домаш­нюю, кото­рой будет тяжело в клетке при­юта, – в общем, по раз­ным при­чи­нам. А кура­то­ром назы­вают чело­века, кото­рый опе­кает живот­ное и морально отве­чает за все: лече­ние, пере­держку, под­бор новых хозяев. Также Татьяна посто­янно встре­чала у сестры оче­ред­ного Бобика или Тузика, спа­сён­ного от неми­ну­е­мой гибели.

У Алёны появи­лись дру­зья-волон­тёры, и Тане при зна­ком­стве они понра­ви­лись и пока­за­лись людьми силь­ными, доб­рыми, откры­тыми. Ещё у Алёны теперь была своя собака. Пёс, кото­рый попал под поезд, нашли его около депо. Много людей про­хо­дило мимо на работу утром и вече­ром, но никто не ока­зал собаке реаль­ной помощи. Наи­бо­лее жалост­ли­вые кидали еду уми­ра­ю­щему псу, но он не ел. Волон­тё­рам сооб­щили, что у собаки «поре­зана лапа и тор­чит кость», но сде­лать они сами ничего не могут. На деле ока­за­лось, что часть лапы была про­сто ото­рвана. Когда Алёна с ребя­тами при­е­хали за пёси­ком, он уми­рал. Лапу ампу­ти­ро­вали выше локтя, пёсика выхо­дили, и Алёна оста­вила его себе.

Выздо­ро­вев­ший пёс был назван Рек­сом и ока­зался умным и кра­си­вым, вот только пере­дви­гался он, сильно хро­мая. В хозяйке Рекс души не чаял. Татьяна спро­сила, почему Алёна не оста­вила себе здо­ро­вую собаку. И сестра отве­тила, что для здо­ро­вой собаки хозя­ина найти легко, а пёс-инва­лид никому не нужен.

Алёна спасла Рекса, а пёсик позна­ко­мил хозяйку с Алек­сеем, вла­дель­цем кра­са­вицы спа­ни­еля Глори. Алек­сей рабо­тал вете­ри­на­ром в част­ной кли­нике. Он заин­те­ре­со­вался хро­мо­той Рекса, а узнав о его чудес­ном спа­се­нии, пред­ло­жил Алёне свои бес­плат­ные кон­суль­та­ции вете­ри­нара. Кон­суль­та­ции эти, по мне­нию Татьяны, про­ис­хо­дили подо­зри­тельно часто. И инту­и­ция её не под­вела – дело закон­чи­лось сва­дьбой и вен­ча­нием. Но это уже совсем дру­гая, счаст­ли­вая история.

История, случившаяся на Пасху

Эту исто­рию рас­ска­зал мне оптин­ский палом­ник Игорь. Я живу в Опти­ной на послу­ша­нии шесть лет, посто­ян­ных оби­та­те­лей мона­стыря уже знаю. Ещё палом­ни­ков много при­ез­жает. Их, конечно, не запо­ми­на­ешь. При­едут сотни людей в пят­ницу вече­ром или в суб­боту на вос­крес­ную службу, а в вос­кре­се­нье вече­ром уедут. Может, раз в год такая поездка у них и уда­ётся. Всех не запомнишь.

А Игорь – палом­ник посто­ян­ный. Живёт он неда­леко, в Туле, вот на выход­ные и при­ез­жает. При­мель­кался уже. Почти свой, оптин­ский. Несколько раз я с ним стал­ки­ва­лась близко. Один раз вёдра с водой он помог мне доне­сти, я для ста­рень­кой мона­хини воду носила. В дру­гой раз они с дру­гом на машине ехали, и меня под­бро­сили, я из Козель­ска по мона­стыр­скому пору­че­нию до Опти­ной добиралась.

В сле­ду­ю­щий раз уви­дела Игоря в Опти­ной вме­сте с двумя моло­день­кими девуш­ками. Сна­чала уди­ви­лась – что за девушки? Вроде бы Игорь – чело­век серьёз­ный, воз­раст зна­чи­тельно за сорок. Что за подруги такие? Подо­шли поближе – вижу: а девушки-то – выли­тый папа. Дочки! Одна дру­гой сим­па­тич­ней. Одеты эле­гантно, но скромно. Видно, что к поездке в мона­стырь готовились.

Поздо­ро­ва­лись мы с Иго­рем. И дочки, на папу глядя, со мной поздо­ро­ва­лись. С отца глаз не сво­дят. Видно, что любят очень. А в храме рядом со мной ока­за­лись. И опять мне очень при­ятно было видеть, как кла­ня­ются они дружно, кре­стятся одно­вре­менно. Лица свет­лые, доб­рые. Я ещё поду­мала: какая хоро­шая, бла­го­че­сти­вая семья! Видно, отец к Богу при­шёл и дочек в вере воспитал.

А где-то через неделю я ездила в Москву в книж­ное изда­тель­ство. Воз­вра­ща­лась уже вече­ром на элек­тричке. День буд­ний, элек­тричка почти пустая. Смотрю: муж­чина при­встал и рукой мне машет. Подо­шла поближе – Игорь. Так и ехали мы с ним вме­сте до Калуги все три с поло­ви­ной часа. Давно я знала, что в дороге почему-то быва­ешь откро­вен­нее. Ино­гда слу­чай­ному попут­чику рас­ска­зы­ва­ешь то, что дав­ним зна­ко­мым не открываешь.

Так и с моим попут­чи­ком слу­чи­лось. Рас­ска­зал он мне о своей жизни и об исто­рии, кото­рая слу­чи­лась с ним на Пасху. Раз­ре­шил пере­ска­зать эту исто­рию, изме­нив имена и город.

Женился Игорь по боль­шой любви. Дев­чушку полю­бил дет­до­мов­скую. Росла она, как былинка в поле, без любви, без ласки, без заботы. Тонень­кая, хруп­кая, оде­тая в обнос­ках. У Игоря при виде её сердце сжи­ма­лось. Хоте­лось опе­кать её, забо­титься. Что и при­шлось делать на про­тя­же­нии всей не слиш­ком дол­гой семей­ной жизни.

Тоня не умела гото­вить, сти­рать, делать покупки в мага­зине. Точ­нее, она умела делать покупки, но не для семьи. Набе­рёт себе побря­ку­шек, а хлеба забу­дет купить. Зара­ба­ты­вал Игорь хорошо, но денег в доме посто­янно не хва­тало. Жела­ния обу­чаться уме­ниям хозяйки дома у Тони тоже не было. Посте­пенно жизнь в семье сло­жи­лась таким обра­зом, что Игорь один рабо­тал, зара­ба­ты­вал деньги, и дома тоже всё делал сам. Гото­вить он и раньше умел, а теперь ещё и сти­рал и сле­дил за порядком.

Внешне Игорь не выгля­дит так назы­ва­е­мым под­каб­луч­ни­ком, видно, что харак­тер твёр­дый, муж­ской, реши­тель­ный. Поэтому я в недо­уме­нии спра­ши­ваю: «А ты не пытался наста­и­вать на том, чтобы жена гото­вить научи­лась? Чтобы в доме поря­док наводила?»

Игорь мол­чит. Потом отве­чает медленно:

– Навер­ное, так и нужно было сде­лать. Но я любил её очень. Жалел. Всё думал: хруп­кая она такая. Без отца и матери росла. Ото­грею забо­той её сердце, и она научится тоже забо­титься о других.

Но Тоня при­ни­мала заботы как долж­ное. А забо­титься о ком-то, кроме себя, учиться не спе­шила. Видимо, невоз­можно было дать ей во взрос­лом воз­расте то, что не полу­чила она в дет­стве. Не знав­шая роди­тель­ской любви, она не умела любить сама. Воз­можно, с дру­гими дет­до­мов­скими детьми дело обсто­яло иначе. Воз­можно, они и умели любить. А вот с Тоней дела обсто­яли именно так. Роди­лась дочка Машенька, Маня. Через год ещё одна – Анютка, Нюта. Но у Тони к ним ника­ких осо­бен­ных мате­рин­ских чувств не появилось.

Игорь же дочек своих, Маню с Нютой, любил без памяти. Теперь он еле успе­вал кру­титься между домой и рабо­той. Ходил с синя­ками у глаз от недо­сы­па­ния. Вста­вать ночью к детям для Тони было непо­силь­ной зада­чей. Купал дочек тоже отец. Он же сти­рал пелёнки, гото­вил еду. Теперь Тоня звала его «мамуля». Часто он, придя с работы, заста­вал малы­шек гряз­ных, мок­рых, предо­став­лен­ных самих себе. А жена воз­вра­ща­лась от соседки, и от неё пахло таба­ком. А потом стало пах­нуть и вином.

Когда Игорь начи­нал воз­му­щаться, вме­сто «мамули» зву­чали слова из коме­дии, кото­рую когда-то посмот­рела жена: «Мамуля, ты у нас Муля! Муля не нер­ви­руй меня!» Семей­ная жизнь кати­лась в про­пасть. Игорь слиш­ком уста­вал. Он поху­дел, осу­нулся. Хруп­кая Тоня, наобо­рот, набрала вес. Она хва­ста­лась мужу: «Меня назвали соч­ной и аппе­тит­ной! Вот! Я мужи­кам нрав­люсь! Ты, Муля, меня мало ценишь! Мне тут один муж­чина ска­зал, что я доро­гой брил­ли­ант! И что для такой дра­го­цен­но­сти, как я, нужна доро­гая оправа! А я вон пальто деми­се­зон­ное уже три года ношу!»

Игорь слу­шал молча. Он не пони­мал, куда исчезла та тонень­кая, тихая девушка, кото­рую он так любил и жалел. И откуда с ним рядом взя­лась эта совсем чужая гром­ко­го­ло­сая жен­щина? Радость была только в доч­ках. Маня с Нютой росли не по дням, а по часам. Рядом с домом был храм в честь иконы Пре­свя­той Бого­ро­дицы «Неча­ян­ная радость». И Игорь всё чаще стал захо­дить с доч­ками в храм. Они росли спо­кой­ными, доб­рыми. Игорь окре­стил их. Укла­ды­вая дочек спать, он им рас­ска­зы­вал сказки, пел колы­бель­ные. И чув­ство­вал себя счаст­ли­вым человеком.

Беда при­шла нежданно. Доч­кам было четыре и пять лет. В суб­боту Игоря попро­сили помочь в храме. Вос­ста­нав­ли­вали коло­кольню. Игорь рабо­тал, но какое-то уны­ние лежало кам­нем на душе. А отчего – он не пони­мал. Когда под­нялся на коло­кольню, вдруг чётко услы­шал жен­ский голос: «Воз­вра­щайся домой!» Игорь огля­нулся, но вокруг никого не было. Через минуту про­зву­чали те же слова: «Воз­вра­щайся домой. Там неладно».

Игорь бро­сился по сту­пень­кам вниз. При­бе­гает домой. А в квар­тире – пусто. Ни дочек, ни мебели. А соседки гово­рят: «За твоей женой при­ез­жал муж­чина какой-то уса­тый. Вещи в машину груз­чики пере­тас­кали. И уехали они. Дочки твои только пла­кали сильно».

Раньше Игорь слы­шал слова: «И земля ушла у него из под ног», – и не пони­мал, как это так. А теперь понял. На самом деле земля из-под ног ушла. Сел Игорь посе­ре­дине пустой ком­наты, обхва­тил голову руками. И поду­мал: «Вот теперь всё. Конец моей жизни настал».

Два дня он пил. С непри­вычки тош­нило. На тре­тий день поехал искать жену. Помогли зна­ко­мые – нашёл быстро. Тоня дочек не пока­зала, вышла из квар­тиры, гото­вая к бою.

– Я его люблю! Пони­ма­ешь?! Он насто­я­щий муж­чина! А ты и не муж­чина вовсе! Ты… Ты… мамуля!

Игорь взял жену за шиво­рот и встрях­нул, она заго­ло­сила. Новый муж на защиту воз­люб­лен­ной не вышел. На истош­ные крики Тони выбе­жали соседи. Вызвали мили­цию. Забрали Игоря. Сам небри­тый, про­пах алко­го­лем. Ночь про­вёл в КПЗ. Правда, на сле­ду­ю­щий день отпу­стили. Седой участ­ко­вый ска­зал ему: «Иди с Богом. На жене твоей ни синя­ков, ни цара­пин. Она нам тут халат демон­стри­ро­вала порван­ный. А я ей ска­зал: «Хочешь, я тебе от себя добавлю?!»

Но и план Игоря забрать дочек про­ва­лился. Не отдали ему Маню с Нютой. Остался он жить один. Раньше ста­рался зара­бо­тать побольше. Да и работа хоро­шая была. А тут как-то поте­рял инте­рес к жизни. Шеф ска­зал: «Я тебя пони­маю. Но и ты меня пойми. Если рабо­тать по-преж­нему не смо­жешь – при­дётся тебя уволить».

Игорь встре­пе­нулся. Ожил немного. Если с работы уво­лят, денег не будет. А кто Мане и Нюте помо­жет? Новый муж семью содер­жал впро­го­лодь. И Тоня сна­чала робко, а потом всё сме­лее стала при­хо­дить за день­гами. А то и дочек посы­лать. Отказу им не было. Игорь так радо­вался их при­ходу, что готов был отдать послед­нее. Спал несколько лет на полу, потому что на кро­вать денег не было. Всё ухо­дило на дочек.

Нового мужа Тони дочки звали Шури­ком. Тоня, похоже, была бы рада их совсем отпра­вить к отцу, но тогда ей денег не видать. И она доче­рей не отпус­кала. Так Маня с Нютой и жили на два дома. Стали под­рас­тать. Одежду гряз­ную отцу при­не­сут. А через день чистую заби­рают. Папа постирал.

Боялся очень за них Игорь. Какими вырас­тут? Тогда и молитве стал учиться. Начал и в Оптину ездить. И дочек с собой брать. Тоня этому не пре­пят­ство­вала. Сме­я­лась только: «Мамуля мало­холь­ный по мона­сты­рям тас­ка­ется и дуро­чек за собой тас­кает. И они туда же, книжки читают всё про мона­хов каких-то да про свя­тых. У самого крыша съе­хала, и эти такие же. Яблочко от яблоньки неда­леко падает».

Дочки по харак­теру раз­ли­ча­лись. Маня на Игоря похожа. В цер­ковь ходить ей нра­вится. Книжки читать. А Нюта всё больше обновки любит. Наря­жаться. Но Маню слу­шает. Маня – авторитет.

И вот как-то, дочки уж под­росли, в деву­шек пре­вра­ти­лись, дого­во­ри­лись они, как обычно, в Оптину на Пасху поехать. При­шли к нему Маня с Нютой за пару дней до празд­ника. И мнутся чего-то, мнутся.

– Ну, гово­рите уже, чего случилось?

Нюта покрас­нела вся и отвечает:

– Пап, мы сей­час с Маней в мага­зине были. Мы знаем, что ты недавно нам денег давал… Но там такие кра­си­вые джем­пе­рочки! И как раз на нас! Мы поме­рили! Пап, ну выручи с день­гами! Нету?! А ты возьми на дорогу в Оптину отло­жен­ные! Обой­дёмся мы без твоей Опти­ной! Надо­ело уж каж­дый год одно и то же!

– А как же празд­ник? Пасха?

– Пап, отстань со своим празд­ни­ком! Ты как будто не пони­ма­ешь, что мы молоды и хотим хорошо оде­ваться! Мать права, ты ничего не пони­ма­ешь в жизни! Ты… Ты… про­сто Муля какой-то!

Нюта хлоп­нула две­рью. Маня мол­чала. Игорь как во сне достал коробку с доку­мен­тами, взял деньги, отло­жен­ные на Пасху. Про­тя­нул дочке. Маня взяла и молча вышла.

Игорь сел на пол как когда-то много лет назад. Всё, всё было напрасно! Не смог! Не полу­чи­лось у него ничего в жизни. И дочек не сумел вос­пи­тать. Он – пло­хой отец. Он про­сто мамуля – Муля. Глу­пый Муля неудач­ник. У кото­рого нет ничего. Ника­кого сча­стья в жизни нет. И уже не будет. Потому что он ничего не пони­мает в этой самой жизни. И его никто не любит.

Он про­жил пару дней до Пасхи как во сне. Ходил на работу. И чув­ство­вал себя робо­том. В Оптину решил не ехать на Пасху. Всё стало каким-то бес­смыс­лен­ным. И сил не было. Он дошёл до сво­его люби­мого храма «Неча­ян­ная радость». Поси­дел на лавочке у входа. Захо­дить не стал. Не смог. Сидел и думал, что пер­вый раз на Пасху у него не будет кра­ше­ных яиц. И кулича. И вкус­ных кон­фет. Денег нет. Да и поку­пать их больше не для кого. И не с кем встре­тить празд­ник. А раньше он сам всё гото­вил к Пасхе. И при­бе­гали дочки. И это было очень хорошо и радостно – вме­сте с ними гото­виться к празд­нику и встре­чать его.

Он вяло поду­мал: «Ну какой ты хри­сти­а­нин… Ты не уме­ешь достойно пере­но­сить скорби. Ты впа­да­ешь в уны­ние». Потом сам себе отве­тил: «Да, я впал в уны­ние. И мне очень плохо. И я пло­хой». Голова очень болела. И всё тело ломило. Пошёл домой, с тру­дом лёг не раз­де­ва­ясь. И про­ва­лился куда-то.

С тру­дом очнулся от зву­ков чужого голоса. Открыл глаза. Возле него сидел врач.

– У вашего отца грипп. Тем­пе­ра­тура высо­кая, будете давать жаро­по­ни­жа­ю­щее, и вот рецепты ещё выпишу, надо что-то про­ти­во­ви­рус­ное. Пить больше жидкости.

Врач ушёл, и рядом оста­лись Маня и Нюта. Его дочки. Вид у них был вино­ва­тый. Нюта помя­лась и сказала:

– Пап, про­сти меня… Ну, папочка, про­сти меня, пожа­луй­ста! Ты же самый луч­ший отец на свете! Я тебя люблю очень! Я даже не знала, как я сильно тебя люблю! И как мы испу­га­лись с Маней! Мы при­шли – а ты лежишь как мёрт­вый… Не пугай нас так больше, ладно?!

А Маня сказала:

– Всё, Нют, ему покой нужен. Пап, мы вот при­несли всё, что нужно для празд­ника. Кулич купили. Смотри, какой кра­си­вый. Мы его в нашем храме «Неча­ян­ная радость» освя­тили. И деньги мы не истра­тили. На билеты до Опти­ной оста­вили. Мы же все­гда в Оптину Пустынь ездим на Пасху. Мы же семья. Это ж наша семей­ная тра­ди­ция. А тра­ди­ции нужно под­дер­жи­вать. Вот попра­вишься и поедем. На свет­лую сед­мицу. Да, пап?

Любовь к жизни (почти по Джеку Лондону)

«Дождись меня, пожа­луй­ста! Не уми­рай! Тёп­лое весен­нее сол­нышко так лас­ково при­гре­вает, и скоро будут про­та­лины. И зажур­чат ручьи. И звон­кая капель зазве­нит весё­лой песен­кой. А если ты не умрёшь, мы с тобой дождёмся лета. И пой­дём на травку. И она будет такая моло­день­кая, неж­ная, сладко пах­ну­щая. И ты най­дёшь свою осо­бен­ную коша­чью травку и будешь уми­нать вита­мин­чики и жму­риться на солнышке.

А я сяду рядом с тобой и тоже при­гре­юсь и почув­ствую себя моложе. Как будто позади нет череды этих дол­гих лет, будто ски­нула я их, как тяжё­лую сумку с плеч. Мы пред­ста­вим с тобой, что мы совсем юные. И нас никто не оби­жал. Мы не знаем, что такое пре­да­тель­ство. И оди­но­че­ство нико­гда не сто­яло угрюмо за нашими пле­чами. И по нашим щекам не текли слёзы потерь, без­воз­врат­ных потерь. Я что, плачу? Нет, это про­сто ветер. От него сле­зятся глаза. Глав­ные слёзы – их не видно. Это когда пла­чет душа. Ты зна­ешь, что такое душа, Кот?»

Я еду в поезде и вспо­ми­наю своё зна­ком­ство с одним оптин­ским котом. И наде­юсь встре­тить его по воз­вра­ще­нии. Вообще-то оптин­ские коты – обра­зец неги и покоя. Их обычно никто не оби­жает, и они тол­стые, сытые и мед­ли­тель­ные. Кот, с кото­рым я позна­ко­ми­лась в про­шлый при­езд в Оптину, был исклю­че­нием из правил.

У меня было послу­ша­ние – помо­гать одной ста­рушке, духов­ному чаду оптин­ского игу­мена Н., кото­рая жила рядом со сте­нами Опти­ной Пустыни. В её неболь­шой ком­нате – тепло и уютно. Вме­сте с этой бабуш­кой жила бело­снеж­ная кошка Мурашка. Мурашка, под­верг­ну­тая в юные годы сте­ри­ли­за­ции, нико­гда не имела котят, была очень спо­кой­ной, покла­ди­стой и акку­рат­ной. Пита­лась она исклю­чи­тельно «Вис­ка­сом» и про­во­дила дни в сон­ном без­мол­вии. Каза­лось, мало что вол­нует Мурашку, ино­гда она больше напо­ми­нала мне рас­те­ние, а не кошку.

И вот как-то, когда в осо­бенно мороз­ный денёк я воз­вра­ща­лась с утрен­ней службы, в при­от­кры­тую мной дверь про­скольз­нул кто-то лох­ма­тый, нечё­са­ный, с опил­ками на спине. Кот! Как я его не заме­тила?! Кот казался очень боль­ным. Дышал он хрипло, с тру­дом. Смот­рел на меня обре­чённо, как будто ждал, что сей­час я пну его ногой и он ока­жется за дверью.

Бабушка с тру­дом под­ня­лась с постели и, заме­тив кота, велела мне выгнать его вон. Объ­яс­нила, что это без­дом­ный кот. Живёт на улице уже много лет. Как до сих пор не умер – непо­нятно. В дра­ках ему порвали ухо, на силь­ном морозе он про­стыл и с тех пор дышит так тяжело и хрипло. Его все гоняют – кому нужен такой облез­лый страш­ный кот?! А он всё ещё не уми­рает и, судя по всему, про­дол­жает на что-то наде­яться. А на что ему наде­яться-то?! Уж лучше бы ско­рей сдох – отму­чился бы. А он – смотри-ка – живёт! Вот это любовь к жизни!

И она тяжело вздох­нула. Раньше она любила кошек. А сей­час, тяжело болея, не обра­щала вни­ма­ния даже на люби­мицу Мурашку. И ино­гда гро­зи­лась выгнать её из дома. Что уж гово­рить про бро­дя­чего кота!

А меня заце­пили её слова о том, что кот этот всё про­дол­жает на что-то наде­яться. Когда надежды на луч­шее уже нет. И вдруг так странно заще­мило сердце. Ах, кот, как мы похожи! Ты тоже зна­ешь, как это – сто­ять под окном, в кото­ром так уютно, так при­зывно горит свет. Но горит не для тебя. И не для тебя тепло его очага. Да и где он, этот дом? В каких краях его искать?

И вот теперь между мной и этим без­дом­ным котом про­тя­ну­лась какая-то тон­кая ниточка. И эта ниточка не поз­во­лила мне хлад­но­кровно выста­вить его за дверь на мороз.

Кот дышал хрипло и обре­чённо смот­рел на меня. И я схит­рила. Ска­зала хозяйке, что сей­час выгоню кота и даже при­от­крыла дверь. А потом закрыла её. Кот под­нял голову и смот­рел на меня с удив­ле­нием. Неужели он всё ещё в тепле? Бабушка, успо­ко­ив­шись, легла и, как все ста­рые люди, быстро уснула. А я разо­грела суп и дала коту тёп­лень­кого суп­чика. Поло­жила на бумажку свой кусо­чек рыбы из мона­стыр­ской трапезной.

Я думала, что он набро­сится на еду и сме­тёт её мгно­венно. Но кот вёл себя как вос­пи­тан­ный ари­сто­крат. Он ел очень акку­ратно. И вни­ма­тельно посмат­ри­вал на меня. Закон­чив есть, тща­тельно умылся и только тогда подо­шёл ко мне. Он подо­шёл к моим ногам вплот­ную, и из его лох­ма­того и боль­ного тельца раз­да­лось неожи­данно лас­ко­вое и бла­го­дар­ное мур­лы­ка­нье. Оно пре­ры­ва­лось тяжё­лым и хрип­лым дыха­нием, и от этого каза­лось ещё более трогательным.

Я пока­зала ему на стул рядом с печ­кой, и он вспрыг­нул на него и сел как вко­пан­ный, всем своим видом демон­стри­руя, что готов слу­шаться меня и под­чи­няться. Я уди­ви­лась. А потом поняла, что он был очень умным. Не знаю точно, кто умнее: коты или собаки. Вла­дельцы тех и дру­гих обычно спо­рят по этому поводу. Часто гово­рят, что кошки ничуть не глу­пее собак, про­сто не хотят под­чи­няться и выпол­нять при­казы хозяев.

Мой кот больше напо­ми­нал собаку. Когда он попы­тался пере­браться на мяг­кий диван, то вопро­си­тельно посмот­рел на меня и изго­то­вился к прыжку. Но я отри­ца­тельно пока­чала голо­вой и ска­зала тихонько: «Нельзя! Здесь твоё место – на стуле!» И он замер на стуле и больше не делал попы­ток пере­браться куда-нибудь ещё. А когда кот при­хо­дил потом в дру­гие дни, то по моему слову: «На место» – он вспры­ги­вал именно на этот стул.

Моя близ­кая подруга Люд­мила, доб­рей­шей души чело­век, рас­ска­зала мне, что хорошо знает этого кота. И тоже пора­жа­ется его воле и любви к жизни. Несколько раз в трес­ку­чие от мороза вечера она спа­сала его: зано­сила в тёп­лый домик обще­ствен­ного туа­лета. Но взять его ей некуда.

Так у меня появился Кот. Я пыта­лась при­ду­мать ему имя, но все коша­чьи имена, типа Бар­сик или Рыжик, каза­лись для него непод­хо­дя­щими, слиш­ком умный взгляд был у него для Пушка или Снежка. Я так и про­дол­жала звать его – Кот. Он согрелся и ушёл. И стал при­хо­дить ко мне. Как будто знал, когда я вер­нусь в келью.

Как-то у меня не полу­чи­лось накор­мить его обе­дом дома – хозяйка не уснула, как обычно, а сидела за сто­лом. И я вынесла тёп­лую еду в миске на улицу. Когда вер­ну­лась в ком­нату, услы­шала гром­кий лай. У дома оби­тали несколько собак, при­над­ле­жа­щих жите­лям барака. Они дружно носи­лись по улице и изоб­ра­жали охран­ни­ков и сто­ро­жей. На незна­ко­мых лаяли. Меня они при­знали быстро. Несколько раз я выно­сила им еду, и теперь они, встре­тив меня на улице, дружно изоб­ра­жали пре­дан­ность и вер­ность. Воз­можно, они напали на моего Кота из-за еды?! Я выско­чила на улицу в ожи­да­нии беды.

Гла­зам моим пред­стала сле­ду­ю­щая кар­тина: на ста­ром шкафу сидели два мест­ных домаш­них кота в ошей­ни­ках от блох. Они даже близко не реша­лись подойти к моему Коту. Где там изне­жен­ным домаш­ним любим­цам тягаться с бродягой?!

Но ещё уди­ви­тель­нее было то, что неда­леко от Кота, спо­койно погло­ща­ю­щего обед, с при­выч­ным хри­пом про­сту­жен­ных лёг­ких, сидели два здо­ро­вых мест­ных пса. Они тоже не реша­лись подойти к миске и делали вид, что они-то никого не боятся, тем более какого-то дра­ного и боль­ного кота. Про­сто на дан­ный момент они сыты и отды­хают. А что близко к миске, так про­сто любо­пытно – и чего там жрёт этот проходимец.

А про­хо­ди­мец ел не торо­пясь, ино­гда оста­нав­ли­вался и под­ни­мал взгляд на собак. На домаш­них котов он даже не обра­щал вни­ма­ния. А во взгляде, обра­щён­ном на собак, чита­лось: «Ну, попро­буйте, кто сме­лый?! Кто попы­та­ется отнять мою пищу, кото­рую дала мне моя хозяйка?! Риск­ните здо­ро­вьем! Может, кто-то хочет полю­бо­ваться на мир одним гла­зом?! Давайте!» И собаки не реша­лись подойти близко.

Я оста­но­ви­лась как вко­пан­ная, уви­дев такое необыч­ное зре­лище: лох­ма­тый и дра­ный бро­дя­чий кот спо­койно и нето­роп­ливо обе­дает, и за этим обе­дом робко наблю­дают два здо­ро­вых домаш­них кота и два здо­ро­вых пса. А Кот, уви­дев меня, ещё и начи­нает своё тихое, такое неж­ное на фоне его хрип­лого дыха­ния мур­лы­ка­нье. Ах, Кот, да ты у меня самый храб­рый кот на свете! Моё храб­рое сердечко!

На сле­ду­ю­щий день бабушка мирно спит, и я кормлю Кота дома. Мурашка смот­рит на него как на чудо. И взгляд у неё сон­ный и глу­пый. А он не обра­щает на неё вни­ма­ния. Ах, Кот, навер­ное, твоей подру­гой могла бы стать та, кто знает холод январ­ских ночей и оди­но­кую участь бродяги.

Как-то бабушка про­сы­па­ется вне­запно, и я не успе­ваю выста­вить Кота за дверь. Он пони­мает, что дело туго и всё может закон­читься для него печально, и вдруг – исче­зает. Ах, Кот, ты, слу­чайно, не род­ствен­ник Чешир­ского кота? Куда ты исчез? Я беру веник. Но не столько под­ме­таю, сколько пыта­юсь понять, куда делся Кот? Что за мистика такая?! Как сквозь землю про­ва­лился?! И хрип­лого дыха­ния не слышно… Бабушка, похо­див по ком­нате, ложится опять и засыпает.

И вдруг из глу­бин шифо­ньера пока­зы­ва­ется нос, ухо, и вот мой Кот мед­ленно и важно выле­зает на белый свет. На морде напи­сано: «Кто пря­тался?! Я не пря­тался! Про­сто немного отдох­нул в тем­ноте. Про­сти уж, что не на стуле. Но я ж тебя под­во­дить не хотел». Мурашка выгля­дит как при­двор­ная дама на балу: «Ах, я сей­час упаду в обмо­рок!» Она тоже не успела раз­гля­деть мол­ние­нос­ных пере­ме­ще­ний бро­дяги. А он про­хо­дит мимо и нако­нец, будто в пер­вый раз, заме­чает её – бело­снеж­ную, крот­кую. И весь его вид, кажется, гово­рит: «Ну, что смот­ришь?! Жить захо­чешь – и не такому научишься!»

Посте­пенно Кот начал выгля­деть лучше. Гуще стала шерсть, чище и яснее глаза, и даже обо­дран­ное ухо уже не каза­лось таким страш­ным. Бли­зи­лась весна. Это зна­чило, что зиму мы с Котом пере­жили и теперь совсем скоро – и травка, и сол­нышко. Небо над оптин­скими хра­мами стало высо­ким и ярко-голу­бым. По утрам звон коло­ко­лов сопро­вож­дало бод­рое пение пта­шек: весна – весна, тепло – тепло!

Мне нужно съез­дить на пару недель домой: ждут неот­лож­ные дела. Вот уже полу­чено бла­го­сло­ве­ние духов­ного отца. И собраны вещи. «Кот, я не могу взять тебя с собой: у меня тяжё­лые сумки, ноут­бук, да и как мы поедем через пол­страны с тобой на поезде? И я скоро вер­нусь, понимаешь?»

Кот смот­рит вни­ма­тельно. Он не мур­лы­кает, как обычно. И не пыта­ется при­лас­каться у моих ног. Он что-то пони­мает? Отво­ра­чи­ва­ется от меня и ухо­дит. Спина напря­жена. И вид у него необычно несчаст­ный. Или мне это кажется?! Когда мы выхо­дим с Люд­ми­лой на улицу, кота нет. А я хотела проститься…

Мы идём с Люд­ми­лой к авто­бусу, и я думаю: дождётся ли он меня? Может, умрёт? Кот, не уми­рай! Я ведь тоже больна и с тру­дом иду за Люд­ми­лой по таю­щей вяз­кой тро­пинке. Мне стыдно отста­вать от неё: она старше меня почти на два­дцать лет. И несёт мою тяжё­лую сумку. У меня в руке ещё пакет, а за спи­ной ноут­бук. Сердце частит, и я зады­ха­юсь. Оста­нав­ли­ва­юсь, чтобы отды­шаться. Люд­мила воз­вра­ща­ется, молча отни­мает у меня пакет и бодро шагает дальше. Оста­нав­ли­ва­ется, ждёт меня и взды­хает по-мате­рин­ски: «Оль, ну как ты там одна в Москве пой­дёшь?! С твоим здо­ро­вьем нельзя тяже­сти носить! Нужно беречь себя!» «Ничего, Кот! Я буду учиться у тебя – твоей воле и храбрости!»

Я иду и думаю, что Кот может решить, что его пре­дали. Эта мысль не даёт мне покоя. Когда ты уже зна­ешь, что такое пре­да­тель­ство, бывает тяжело, невоз­можно дове­риться, открыть свою душу и впу­стить в неё любовь ещё раз. Когда не любишь – тебе не могут при­чи­нить такой боли. Самую силь­ную боль нам при­чи­няют те, кого мы любим. Кот пове­рил мне. Пове­рил в то, что у него появился кто-то, кто забо­тится о нём, кому он небез­раз­ли­чен. И я пред­став­ляю себе, как при­дёт он к двери, кото­рую никто перед ним не откроет. И он будет долго сидеть на сыром весен­нем ветру. Потому что теперь ему будет всё равно. И он рав­но­душно ляжет на снег и замёрз­нет, потому что не захо­чет воз­вра­щаться в ту жизнь, где он был так одинок.

«Кот, дождись меня, пожа­луй­ста! Не уми­рай! Я вернусь!»

Немного о котах

В 2009 году, в сырой и холод­ный весен­ний день, под стук колёс поезда даль­него сле­до­ва­ния, я напи­сала рас­сказ про кота: «Любовь к жизни (почти по Джеку Лон­дону)». Кот этот жил рядом с Опти­ной и пора­зил меня своей любо­вью к жизни, каким-то своим коша­чьим муже­ством. Я ехала в поезде, тре­во­жи­лась о его судьбе и свои пере­жи­ва­ния записала.

Конец исто­рии ока­зался доб­рым: вер­ну­лась я в Оптину через две недели, кот, кото­рого по моей просьбе под­карм­ли­вали, дождался меня и про­жил со мной ещё два года. А потом умер. От ста­ро­сти. Всё-таки это был уже совсем немо­ло­дой и очень боль­ной кот. Думаю, эти два года были счаст­ли­выми в его коша­чьей жизни.

А рас­сказ я оста­вила таким, каким он был запи­сан в поезде, потому что гово­ри­лось в нём об оди­но­че­стве, о муже­стве и стой­ко­сти, о вер­но­сти и предательстве…

С тех пор мне рас­ска­зали ещё два рас­сказа о котах, забав­ный и груст­ный. Вот они:

Исто­рия пер­вая – грустная

На днях, после Литур­гии в Опти­ной Пустыни, я при­села на ска­мейку в тени дере­вьев. Тихонько рас­крыла Псал­тирь. Осен­нее сол­нышко не палит, а нежно лас­кает спину, дере­вья чуть тро­нуты позо­ло­той, цветы ещё радуют сво­ими аро­ма­тами и оттен­ками кра­сок, далеко раз­но­сятся в про­зрач­ном сен­тябрь­ском воз­духе пере­звоны оптин­ских коло­ко­лов. Хорошо!

К ска­мейке под­хо­дит оптин­ский инок, отец В. Здо­ро­ва­ется, кивает бла­го­душно седой голо­вой. Про­тя­ги­вает мне мою книгу «Мона­стыр­ские встречи»:

– Про­чи­тал, благодарю.

– Отче, при­сядь, пере­дохни минуту.

– Неко­гда. На послу­ша­ние нужно идти… Ладно, нена­долго при­сяду… Забе­гался с утра… Я тебе вот что хотел ска­зать: напиши-ка исто­рию про моего кота. Рыжим звали.

– Про кота?! Но я…

– Точно. Про кота. Так, ладно, минут пять – десять я могу пере­дох­нуть. А про Рыжего – полез­ная исто­рия, нази­да­тель­ная. Он, пони­ма­ешь, был кот очень благочестивый.

– Бла­го­че­сти­вый кот?!

– Не пере­би­вай. Слу­шай лучше да запоминай.

Отец В. при­щу­ри­ва­ется, смот­рит вдаль, минуту мол­чит, а потом рас­ска­зы­вает мне свою историю.

Когда он жил в миру, с мамой в дере­вен­ском доме, у них были два кота: Рыжий и Тишка. Рыжий был весь рыжий-пре­ры­жий, и даже нос у него тоже был рыжим. А Тишка был кра­си­вый сиам­ский кот.

Тишка был живот­ное как живот­ное, если напро­каз­ни­чает, то уди­рает в страхе от нака­за­ния. Когда с ним играли, мог и в руку вце­питься бес­по­щадно, ког­тями поца­ра­пать. Не раз­би­рался особенно.

А Рыжий был совсем дру­гим. Пони­ма­ешь, вот люди бывают – плот­ские, душев­ные и духов­ные. Ино­гда рож­да­ются гиганты духа, такие, ска­жем, как пре­по­доб­ный Сера­фим Саров­ский. В неко­то­рых душев­ных людях только про­блески духов­ного, все же осталь­ные устрем­ле­ния на сию­ми­нут­ное, зем­ное направ­лены. О Боге, о небе­сах почти не вспо­ми­нают. А есть и такие, в кото­рых одни плот­ские стра­сти бурлят.

Так и живот­ные – раз­ли­ча­ются по сво­ему устро­е­нию. В одних только зве­ри­ное и про­гля­ды­вает, а в дру­гих есть какое-то бла­го­род­ство. У живот­ных духа нет, но неко­то­рые из них какие-то душев­ные каче­ства у чело­века пере­ни­мают. Они ведь тоже – Божьи созда­ния, и ино­гда через них Гос­подь что-то чело­веку открывает.

Рыжий рос очень доб­рым. Даже когда малень­ким был, нико­гда не оца­ра­пает, все­гда сле­дил, чтобы не при­чи­нить боли, чтобы не уку­сить, даже когда ему самому боль при­чи­няли. Тер­пел. Если ругали, он сты­дился. Голову вино­вато опу­стит… Ты его шлёп­нешь, а он трётся у ног лас­ково, как будто про­ще­ния просит.

Один раз прямо в ого­роде мыши раз­ве­лись, Миша (в миру отца В. так звали) пово­ро­шил грядку, а там мышей пол­ным-полно. Миша при­нёс к грядке Рыжего, а тот смот­рит на мышей и взды­хает только. Так он ни одну мышь и не убил. Михаил потом смеялся:

– Ты, Рыжий, у меня кот мона­ше­ский, от мяса отказываешься.

Когда Миша утрен­ние и вечер­ние молитвы читал, Тишка в этом деле не раз­би­рался: летал по ком­на­там, как ему изво­лится. А вот Рыжий, когда хозяин лам­падку зажи­гал, сразу шёл к печке и лежал cмирно, не дви­га­ясь: дескать, пони­маю, хозяин, что дело у тебя важ­ное и мешать не смею.

Вырос Рыжий огром­ным котом, весил больше четы­рёх кило­грам­мов. Ино­гда ухо­дил из дома на несколько дней к своим коша­чьим подру­гам. Несколько раз было: в лютые морозы про­па­дёт Рыжий из дому – и нет его. Мороз страш­ный тре­щит, а кот где-то на улице. Миша уж вый­дет и там посмот­рит, и сюда загля­нет – нет нигде кота. Рас­стро­ится Миша, а потом ска­жет про себя:

– Ладно, поста­ра­юсь не рас­стра­и­ваться – Бог дал, Бог взял.

Только так поду­мает – как за две­рью: «Мяу!»

Рыжий вер­нулся! Кон­чики ушей под­мо­ро­жены, но сам живой и здоровый.

Пер­вый раз забо­лел Рыжий, когда у Миши мама умерла. А кот очень любил её. И вот стал чах­нуть на гла­зах. От четы­рёх кило­грам­мов очень быстро оста­лось только два. Еле ходит по ком­нате. Жалобно так смот­рит. Подой­дёт к люби­мому месту мамы, где она обычно сидела, ляжет и лежит – тос­кует. Тишка вроде и не заме­тил потери хозяйки. Его кто накор­мил – тот и хозяин. А Рыжий уга­сать стал.

– Пони­ма­ешь, Оля, мы ведь все вме­сте – люди и их питомцы – мы вместе…

Отец В. не может подо­брать слова, чтобы объ­яс­нить то, что он чув­ствует, что пони­мает его душа. Мор­щится, машет рукой и продолжает:

– Я тогда решил помо­литься за Рыжего. Был как раз празд­ник свя­тых Флора и Лавра. Стал молиться свя­тым: помо­гите Божьему созда­нию, исце­лите, если есть на то воля Божия.

И что ты дума­ешь – попра­вился Рыжий. Начал кушать, через месяц опять четыре кило­грамма весил.

Так мы и жили. А потом я собрался в мона­стырь. Уехал. В доме род­ствен­ники посе­ли­лись. При­ез­жаю через пару меся­цев по делам, а мне гово­рят: «Рыжий по тебе так тос­кует, что забо­лел опять. Как ты уехал, он и есть пере­стал. На гла­зах тает». Смотрю: а он снова стал худой-худой. Уви­дел меня – идёт ко мне, а сам кача­ется от сла­бо­сти. При­жался к ногам моим и не отхо­дит. Как будто жить он без меня не может.

Вече­ром легли спать, Рыжего в ноги поло­жил, он сам и на диван не смог вспрыг­нуть. Ночью проснулся – нет Рыжего. Слышу: далеко жалоб­ное такое мяу­ка­нье – как стон. Встал, пошёл искать кота. А он уми­рать ушёл, ока­зы­ва­ется, в погреб. И тут не хотел при­чи­нять бес­по­кой­ства. Спу­стился я в погреб, зажёг свечу, вижу: лежит Рыжий, сам в земле, и даже нос его рыжий тоже весь в земле. Я под­нял его, лёг­кого, почти неве­со­мого, на руки, отря­хи­ваю, а он при­жался к мне всем своим тель­цем кошачьим.

Уми­рает уже. Сел я прямо в под­поле на при­сту­пок, держу его на коле­нях, глажу рыжую шёрстку, а он, уми­ра­ю­щий, из послед­них сил начи­нает мур­лы­кать – слово своё бла­го­дар­ствен­ное мне гово­рит. Плохо ему, больно, а он мур­лы­кает из послед­них сил: дескать, люблю я тебя, хозяин мой, и бла­го­дарю за ласку.

Отец В. умол­кает и отво­ра­чи­ва­ется в сто­рону. Ста­ра­ется неза­метно смах­нуть слёзы. Откаш­ли­ва­ется и пре­ры­ва­ю­щимся голо­сом говорит:

– Вот тебе и исто­рия корот­кая и груст­ная – про кота. Напиши про Рыжего. А я пошёл на послу­ша­ние – и так уж заси­делся здесь с тобой…

Исто­рия вто­рая – забавная

Пару недель назад оптин­ский игу­мен Т. рас­ска­зал мне забав­ную исто­рию. Доба­вил, что глав­ный герой этой исто­рии раз­ре­шил мне её запи­сать, не назы­вая его имени.

Один оптин­ский отец несколько дней под­ряд был очень занят на послу­ша­нии и в келью воз­вра­щался уже ближе к ночи.

Зда­ние с брат­скими кельями ремон­ти­ро­вали, и сна­ружи всё было в стро­и­тель­ных лесах. В откры­тые фор­точки келий время от вре­мени запры­ги­вали оптин­ские коты, выню­хи­вая что-нибудь съе­доб­ное. Ино­гда отец Н., вер­нув­шись с послу­ша­ния, про­го­нял осо­бенно навяз­чи­вого посе­ти­теля: голо­да­ю­щих среди этих котов не было, в мона­стыре их обычно подкармливают.

Как-то позд­ним вече­ром, вер­нув­шись в келью чрез­вы­чайно устав­ший, отец Н. заме­тил, что в фор­точку запрыг­нула боль­шая и кра­си­вая трёх­цвет­ная кошка. Он попы­тался выста­вить вон непро­ше­ную гостью, но кошка ухо­дить не желала, вела себя совер­шенно по-хозяй­ски и сер­дито шипела на отца Н. Он очень уди­вился, насто­ро­жился и решил пона­блю­дать за стран­ной кошкой.

Та важно про­ше­ство­вала к полу­от­кры­тому шкафу и, недо­вольно бро­сив взгляд на оза­да­чен­ного хозя­ина кельи, ловко запрыг­нула внутрь. Отец Н. подо­шёл к шкафу, осто­рожно открыл дверцу и уви­дел сле­ду­ю­щую кар­тину: в глу­бине шкафа воз­ле­гало целое семей­ство коша­чьих – кошка и кро­шеч­ные, ещё сле­пые котята. Котята, почув­ство­вав мать, начали пищать и при­стра­и­ваться к ней в ожи­да­нии кор­мёжки. Сама же мамаша смот­рела на отца Н. крайне недо­вольно и в её взгляде явно читалось:

– Я тут важ­ным делом зани­ма­юсь, а ты меша­ешь только! Без­об­ра­зие какое-то: нет покоя кор­мя­щей матери!

Отец Н. пони­ма­юще кив­нул голо­вой кошке, бережно при­крыл дверцу шкафа. Постоял немного, поду­мал, а потом вздох­нул печально и пошёл в тра­пез­ную за ужи­ном для своей новой постоялицы.

Звонок по сотовому телефону

Эта исто­рия слу­чи­лась со мной на днях, когда я ездила из Опти­ной Пустыни в Козельск по послу­ша­нию. Послу­ша­ние выпол­нила. При­шла пора воз­вра­щаться в мона­стырь. А день уже закан­чи­ва­ется, марш­рутки пере­стают ходить. Вот и в Оптину послед­няя по рас­пи­са­нию пошла. Бегу я за ней, а сумка тяжё­лая. Нет, точно не успею… И не успела. Можно и пеш­ком, конечно, дойти, но вот поклажа моя… Да и устала под конец дня…

Под­хо­дит рей­со­вая марш­рутка, кото­рая по городу ездит. Пустая почти. Сажусь я в неё и спра­ши­ваю: «А вот только что оптин­ская марш­рутка ушла. Мы её не дого­ним на какой-нибудь из город­ских остановок?»

Води­тель обо­ра­чи­ва­ется ко мне не спеша. Смот­рит на меня тяжё­лым взгля­дом. Сам здо­ро­вый такой. Ручищи на руле огром­ные лежат. «Вот это здо­ро­вяк», – думаю…

А он отво­ра­чи­ва­ется и угрюмо так цедит сквозь зубы: «Не, не дого­ним». Достаёт из кар­мана сото­вый теле­фон и начи­нает кому-то назва­ни­вать. «Ну, – думаю, – конечно, если ты во время дви­же­ния своей марш­рутки ещё и по теле­фону будешь лясы точить, то точно не дого­ним». А он так спо­койно чего-то там бол­тает. Сижу я и злюсь на саму себя, что на марш­рутку опоз­дала, на погоду дожд­ли­вую, сля­кот­ную. На здо­ро­вяка невеж­ли­вого. Хотя знаю, что злиться – смысла нет. «Нико­гда не бегите за ухо­дя­щим авто­бу­сом – это был не ваш автобус…»

И осуж­дать ведь тоже нельзя. Сижу и пыта­юсь при­ду­мать доб­рый помы­сел об этом здо­ро­вяке. Я когда-то даже рас­сказ напи­сала «Фаб­рика доб­рых помыс­лов». Там речь идёт о сло­вах Паи­сия Свя­то­горца. Ста­рец писал о том, что необ­хо­димо тер­петь немощи окру­жа­ю­щих людей, покры­вать их любо­вью. Не под­да­ваться помыс­лам осуж­де­ния, недоверия.

А для этого при­ду­мы­вать доб­рые помыслы в отно­ше­нии окру­жа­ю­щих. Пытаться оправ­дать их, пожа­леть. Понять, что, воз­можно, у них были доб­рые наме­ре­ния, про­сто не полу­чи­лось вопло­тить их в жизнь. Пожа­леть, даже если этих доб­рых наме­ре­ний не было, при­ду­мать доб­рый помы­сел о таких людях. Ста­рец назы­вает эту мыс­лен­ную работу «фаб­ри­кой доб­рых помыслов».

Марш­рутка нако­нец-то с места сдви­ну­лась. Здо­ро­вяк набол­тался. Еду я и пыта­юсь доб­рый помы­сел о нём при­ду­мать. Чтоб не осу­дить его, а оправ­дать как-то. «Так, – думаю, – может, он маме зво­нит часто. Даже с дороги. Бес­по­ко­ится о матери… Или нет. Вот ему срочно нужно детям позво­нить. Про­ве­рить, что они там делают одни дома… А то, может, жена ждала звонка важ­ного…» Еду и чув­ствую, что раз­дра­же­ние ото­шло. Вот и здо­ро­вяк мне уже кажется не таким вред­ным. А что? Хоро­ший, навер­ное, чело­век… Про­сто вот оза­бо­чен сроч­ными делами…

Смотрю в окошко: луч сол­неч­ный сквозь тучи про­бился. Ура! Дождь кон­ча­ется! Хорошо-то как!

Подъ­ез­жаем мы к оста­новке. Тут здо­ро­вяк ко мне обо­ра­чи­ва­ется и гово­рит: «Догнали мы оптин­скую марш­рутку. Пере­са­жи­вай­тесь». Вот здо­рово-то! И с чего я взяла, что взгляд у него тяжё­лый? Обыч­ный такой взгляд… Можно ска­зать, даже добрый…

Быстро пере­са­жи­ва­юсь в оптин­скую марш­рутку. Она тоже полу­пу­стая. Про­тя­ги­ваю води­телю деньги. А он спра­ши­вает: «Ну что, чуть не опоз­дали?» Улы­ба­юсь в ответ: «Да, я уж настро­и­лась пеш­ком идти. Вот погода только сырая да сумка тяжёлая».

А води­тель, пар­нишка моло­дой, улы­ба­ется мне и гово­рит: «Да, при­шлось бы вам пеш­ком топать, если б не друг мой, води­тель город­ской марш­рутки, на кото­рой вы ехали. Он мне позво­нил и попро­сил при­тор­мо­зить немножко на оста­новке. Гово­рит: «Тут пас­са­жирка одна к тебе опоз­дала. С сум­кой боль­шой такой. Ты уж её подо­жди, ладно? Жалко сест­рёнку». Я и притормозил».

Вот тебе и здо­ро­вяк угрю­мый! Сест­рён­кой меня назвал…

Бла­го­дарю тебя, отче Паи­сий, за твоё настав­ле­ние о фаб­рике доб­рых помыслов!

«Сердце чисто сози­жди во мне, Боже, и дух прав обнови во утробе моей!»

Время на покаяние

Сего­дня мне нужно наве­стить в боль­нице одну сестру мона­стыря. И вот я еду на машине с води­те­лем Миха­и­лом. Дорога пустынна. В окна авто­мо­биля све­тит неж­ное май­ское сол­нышко, вокруг яркая, соч­ная весен­няя зелень. Время от вре­мени в кабину вплы­вает неж­ный аро­мат черё­мухи. Хорошо!

Михаил едет молча. Потом вды­хает весен­ний аро­мат и мед­ленно начи­нает раз­го­вор. Дорога рас­по­ла­гает к вос­по­ми­на­ниям. А с попут­чи­ками, как давно известно, порой быва­ешь откро­вен­ней, чем с посто­ян­ными собеседниками.

– Как хорошо жить на этом свете, ино­гда пони­ма­ешь, только когда попа­да­ешь на тот.

– А что, Миша, тебе слу­ча­лось и на том свете побы­вать? – лег­ко­мыс­ленно и весело спра­ши­ваю я.

Но Михаил серьёзен:

– Слу­ча­лось.

Моё лег­ко­мыс­лие и весе­лье мгно­венно исче­зают. Уже серьёзно я прошу:

– Рас­скажи, а?

Миша мор­щится. Рас­ска­зы­вать ему не очень хочется. Но уже поздно. Он бро­сает на меня испы­ту­ю­щий взгляд. Потом взды­хает и не спеша, с длин­ными пау­зами, глядя на дорогу, начи­нает свой рассказ.

В миру Михаил рабо­тал маши­ни­стом пере­движ­ной элек­тро­стан­ции. Он пер­вым при­ез­жал туда, где потом должна была появиться буро­вая. Прежде чем она появится, прежде чем при­едут неф­тя­ники или газо­вики, нужно при­го­то­вить к их при­езду место. Чтобы было элек­три­че­ство, чтобы появи­лись жилые вагон­чики, баня, столовая.

Так что Миша был пер­во­про­ход­цем. Жил в тайге один. Как-то раз под Сур­гу­том, в тайге, про­жил один больше месяца. «Здо́рово! – говорю я. – Это, прям, как Робин­зон Крузо! Инте­ресно! А как ты жил? Зве­рю­шек таёж­ных видел?»

– Видел. Лось при­хо­дил. Мишка косо­ла­пый раз­ведку делал. Я бен­зо­пи­лой в реке лунку сде­лаю – воды наберу. Чаи гоняю. Ну, при­пасы были с собой. Только одному долго в тайге нельзя без при­вычки. К концу месяца стал слы­шать, как в вагон­чике Вла­ди­мир Высоц­кий песни поёт. У меня при­ём­ника не было ника­кого. А тут: слышу Высоц­кого, и всё тут. Ну, думаю, пора к ребя­там ехать в гости, чтобы разо­гнать оди­но­че­ство. Надел лыжи и отпра­вился к лесо­ру­бам. Рас­ска­зал им о кон­цер­тах в своём вагон­чике. А они сме­ются: «Подольше пожи­вёшь один, ещё и не такое услы­шать можно».

Скоро оди­но­че­ство кон­чи­лось, при­е­хали вах­то­вики на работу. А у Миши новая беда: у него желу­док был боль­ной. А тут ещё кон­сервы сплош­ные на обед. И вот как-то чув­ствует он силь­ную боль в животе. Как будто кле­щами желез­ными внутри всё сжали. Упал на кро­вать и встать не может. Слы­шит, машина с рабо­чими при­шла. Вот, уже и уехала. Ребята в вагон­чик захо­дят, а он лежит блед­ный на кро­вати и слова вымол­вить не может, только сто­нет. А машину рей­со­вую уже отпустили.

Стали снова машину вызы­вать. Пока вызвали, пока до боль­ницы довезли, время про­шло. Целый день. В боль­нице сразу ска­зали, что нужна сроч­ная опе­ра­ция. А Миша чув­ствует: вроде боль отпу­стила немного. Не хочет опе­ра­цию. Стал домой про­ситься. Врач голо­вой только пока­чал. Гово­рит: «Тебе что, жить надо­ело? Ну, пиши рас­писку, что отка­зы­ва­ешься от меди­цин­ской помощи и иди куда хочешь».

Напи­сал Миша рас­писку, доко­вы­лял домой. Вроде боль потише. А ночью опять силь­нее. Лечь не смог, про­си­дел всю ночь на стуле, голову и руки на стол поло­жил. Еле дождался утра. Ребята в боль­ницу отвезли. А там врач сер­дито гово­рит: «Что ж ты так рано-то? Надо было бы ещё немножко подо­ждать! Чтоб нам и возиться с тобой не при­шлось! Сразу в морг, и ника­ких хлопот!»

Повезли Мишу сразу же в опе­ра­ци­он­ную. А у него, ока­зы­ва­ется, была про­бод­ная язва. Не успели нар­коз дать, а он созна­ние поте­рял. Кли­ни­че­ская смерть. Вне­запно почув­ство­вал, что боли уже нет. А сам он нахо­дится прямо под потол­ком. Поду­мал только: «Падать-то высоко будет…»

И – уви­дел себя в аду.

– Миш, почему ты решил, что это был ад?

– Так там были бесы. Страш­ное место! Не при­веди Гос­поди! Спаси, сохрани и поми­луй! Там испы­ты­ва­ешь такое чув­ство отча­я­ния и обречённости…

Михаил не гово­рит ничего осо­бен­ного, но я чув­ствую, как по спине начи­нают бегать мурашки. И тепло в кабине сме­ня­ется леде­ня­щим чув­ством холода.

Миша замол­кает и вклю­чает ака­фист Божией Матери. Мы едем молча. Посте­пенно я снова заме­чаю весен­нее сол­нышко, и чув­ство леде­ня­щего страха ухо­дит. Ака­фист закан­чи­ва­ется, и рас­сказ­чик продолжает:

– Ещё там гро­хот, грязь. Всё чёр­ное, гряз­ное. И какие-то люди в грязи делают какую-то бес­смыс­лен­ную работу. Я уви­дел там сво­его отца. Сей­час молюсь вот за него. Сколько уже пани­хид зака­зал! Ещё уви­дел одного парня, кото­рый за несколько лет до моей болезни другу моему отвёртку в спину воткнул.

Я не хотел оста­ваться в этом месте. Не хотел! Я вспом­нил о своей малень­кой дочке. А ей годика три всего было. Кто без меня её вырас­тит? Кто помо­жет? Я начал молиться. А в то время я в цер­ковь не ходил. О вере не думал. Жил сего­дняш­ним днём и о том, что какая-то там загроб­ная жизнь суще­ствует, не помыш­лял даже. Знал только одну молитву. Да. Одну-един­ствен­ную. «Отче наш». Бабушка меня когда-то научила.

Собрался с силами и стал эту един­ствен­ную извест­ную мне молитву читать: «Отче наш, иже еси на небе­сех… Гос­поди, помоги мне! Да свя­тится имя Твое… Я ещё не готов к смерти! Да будет воля Твоя яко на небеси и на земли… Гос­поди, сми­луйся, дай мне ещё время на пока­я­ние! Я не хочу здесь оста­ваться! Хлеб наш насущ­ный даждь нам днесь, и остави нам долги наши, яко же и мы остав­ляем долж­ни­кам нашим…»

А бесы тут как тут. Нава­ли­лись на меня, не дают молиться. Путают мысли. «Я непра­вильно жил, Гос­поди! Я про Тебя не думал. Не оставь меня, как я оста­вил Тебя! Я исправ­люсь! Дай мне время на пока­я­ние! Мне ещё дочку нужно на ноги под­нять! Ради дитя невин­ного, сми­луйся, Гос­поди!.. Отче наш… И не введи нас во иску­ше­ние, но избави нас от лукавого!»

И вер­нулся. Ожил.

Врачи пора­жа­лись. Слиш­ком много вре­мени про­шло до опе­ра­ции. Они уже при­го­то­ви­лись моё тело в морг отправ­лять. Мед­сестра потом гово­рила, что у меня как-то даже кровь загу­стела, нельзя было капель­ницу поста­вить. В общем, труп прак­ти­че­ски. И вдруг очнулся. Решили: меди­цин­ское чудо. А я‑то знаю, кому это чудо принадлежит!

Вышел из боль­ницы, пошёл в цер­ковь. Пер­вая моя служба была. Если б ты знала, как она мне тяжело далась! Видимо, гре­хов много было – еле достоял. В храме тепло – а я замёрз. Мёрзну – сил нет. И пот холод­ный по спине. Взмо­лился Гос­поду: «Гос­поди, помоги мне службу до конца досто­ять!» И достоял. Ну, а потом уже легче было. На дру­гих службах-то.

– Миша, ты поэтому в мона­стыре теперь тру­дишься на послушании?

– Ну а как ты думала?! Что меня от боль­ших денег и мир­ской жизни могло в мона­стырь при­ве­сти?! Я ведь при­вык жить по своей воле. Вот дочку выучил и уехал в оби­тель. Теперь на послу­ша­нии у духов­ного отца живу.

О душе думаю. Потому что знаю, что с ней слу­читься может. Ста­рец мне ска­зал: «Ты, когда в миру жил – спал. А сей­час проснулся. И понял, что такое жизнь, что такое душа и почему о спа­се­нии нужно думать до того, как умрёшь».

И Миша снова вклю­чает ака­фист. Мы едем дальше и слу­шаем. Я вспо­ми­наю свою зна­ко­мую. Она не верит в Бога, некре­ще­ная и кре­ститься не соби­ра­ется. Гово­рит: «Я знаю, что умру и исчезну. Какая мне раз­ница, что будет с моим телом после смерти! Пус­кай меня кре­ми­руют! Душа? Какая душа?! Где дока­за­тель­ства, что она существует?!»

Гос­поди, дай нам всем время на пока­я­ние! Помоги очнуться от сна и вспом­нить о Тебе! «Отче наш, иже еси на небесех…»

Время отдавать долги

Поезд, набрав ско­рость, несётся стре­лой сквозь ночь. За окном темно, в при­от­кры­тую створку двери све­тит туск­лый свет из кори­дора. Вагон спе­ци­аль­ный, здесь купе началь­ника поезда, слу­жеб­ные купе и купе для инва­ли­дов. Мы с мамой едем в двух­мест­ном купе для инва­ли­дов-коля­соч­ни­ков. Я сижу за малень­ким сто­ли­ком, а мама спит и тяжело, хрипло дышит во сне. Мои груст­ные раз­ду­мья пре­ры­вает вне­запно вспых­нув­ший ого­нёк – на стене табло, и на нём заго­ра­ются и мигают буквы: «Ава­рия! Авария!»

Я иду в конец вагона к про­вод­ни­кам, и они вызы­вают мастера – неожи­дан­ная поломка. А я думаю, что ника­кая она не неожи­дан­ная – это у нас с мамой ава­рия, у нас скорбь.

Две недели назад мне позво­нила соседка мамы:

– Срочно при­ез­жай. Твоя мама в боль­нице. Инсульт. Её пара­ли­зо­вало. Нужно ухаживать.

Спеш­ные сборы, поезд «Москва – Пермь», меня встре­чают мои дети, и вот мы с сыном едем по ноч­ной дороге в Ниж­ний Тагил. К маме. Сыно­чек устал, он рабо­тал весь день, но ждать нельзя, зав­тра уже пят­ница, если не заста­нем леча­щего врача, то в выход­ные его ско­рее всего не будет в боль­нице. И мама там одна…

От Перми до Тагила шесть часов езды на авто­мо­биле. Ночью ехать труд­нее – темно, на дороге бывают ямы, в одну такую мы вле­тели на пол­ной ско­ро­сти, и нас чуть не выбро­сило на обо­чину. Оста­нав­ли­ва­емся. Выхо­дим из машины, нужно немного подви­гаться. Я достаю бутер­броды. Два часа ночи. Зябко, холод­ный ветер. Сыно­чек устал: я‑то хоть немного дремлю, а он за рулём.

– Сильно устал, сын?

– Ничего, мам… А бабушка поправится?

– Она ещё неста­рая – шесть­де­сят восемь лет, – конечно, поправится!

Мы едем дальше. Три часа ночи. Впе­реди пост ГАИ. Дорога пустынна. Едем мед­лен­нее. Пат­руль­ный машет жез­лом. Мы оста­нав­ли­ва­емся. Моло­дой муж­чина – ровес­ник моему сыну. Взгляд сон­ный, ску­ча­ю­щий. При виде нас оживляется:

– Вы перед пово­ро­том поздно вклю­чили фары. Нужно зара­нее вклю­чать, а вы припозднились.

Мой голос зву­чит просительно-виновато:

– Пожа­луй­ста, про­стите нас! Мы торо­пимся к маме – она в боль­нице, инсульт.

Пат­руль­ный ожив­ля­ется ещё больше: я выгляжу молодо, а в полу­мраке машины он, видимо, при­ни­мает нас за брата с сестрой:

– Детишки спе­шат к мамочке! А вот я вас задержу на час-дру­гой и научу не торопиться!

Сын сер­дится:

– Мама, зачем ты?!

Выхо­дит из машины, гово­рит патрульному:

– Повеж­ли­вее, пожалуйста.

А тот уже совсем раз­гу­лялся и вроде бы пред­вку­шает развлечение:

– Ах – повеж­ли­вее?! Я вот сей­час вызову поня­тых и про­ве­рим вас на… на нали­чие наркотиков!

– Ну что ж… – слышу спо­кой­ный голос сына, – а я тогда сей­час позвоню на теле­фон дове­рия и рас­скажу о мето­дах работы вашего поста.

Пат­руль­ный сразу мрач­неет и скуч­ным голо­сом объявляет:

– Сто руб­лей штраф.

Выпи­сы­вает штраф, и мы едем дальше. Пер­вые при­го­род­ные дома – Тагил.

Малень­кая квар­тирка мамы кажется ещё меньше и неуют­нее – без неё всё так пусто и без­жиз­ненно. Рыжий кот выбе­гает из кухни и бро­са­ется к нам, и мяу­кает жалобно, и пла­чет по-коша­чьи о своём одиночестве.

– Здрав­ствуй, Рыжий! Как ты тут один? Соседка тебя кормит?

Откры­ваю шкаф: там мно­же­ство раз­но­об­раз­ной коша­чьей еды и пакеты под­пи­саны: «рыбка», «курица» – акку­рат­ным мами­ным почер­ком. Мама любит Рыжего. Это кот моего брата.

Брат умер год назад. Трид­цать восемь лет. Инфаркт. Стрессы, нехватка вре­мени, болезни на ногах… Забо­лело вече­ром сердце. Мама вызвала «ско­рую». Ско­рая при­е­хала, дали таб­летку, ска­зали: ничего страш­ного. Уехали – вызо­вов много. А через пол­часа он умер. Про­сто встал с кресла и упал. Упал – и уже не поднялся.

Мама кри­чала в трубку: «Он не может уме­реть! Пони­ма­ешь?! Не может!» И рыдала. А я слу­шала и тоже пла­кала. Брат был очень доб­рым, совест­ли­вым чело­ве­ком. Всё при­ни­мал близко к сердцу. Может, поэтому оно не выдер­жало? Был веру­ю­щим, любил читать Псал­тирь. Перед самой смер­тью испо­ве­дался и при­ча­стился – как знал…

Как ты там, бед­ный мой бра­тик? Упо­кой, Гос­поди, душу раба Тво­его Алек­сандра в селе­ниях пра­вед­ных, идеже несть болезнь, ни печаль, ни воз­ды­ха­ние, а жизнь бесконечная…

После его смерти мама при­ба­ли­вала. Я звала её к себе, но она не хотела ехать:

– А кто на могилку ходить будет?! Ещё вот памят­ни­чек надо поста­вить. И место такое сырое… Как же сыро ему там лежать!

И снова плакала.

Кор­мим Рыжего и нена­долго ложимся – нужно немного поспать – впе­реди труд­ный день. Долго не могу уснуть: так печально в пустой мами­ной квар­тире – сердце зами­рает, пред­вку­шая нелёг­кие испы­та­ния. Засы­паю, когда уже начи­нает брез­жить свет в окне.

Будит рез­кий дол­гий зво­нок в дверь. Серый рас­свет. Вклю­чаю жёл­тый элек­три­че­ский свет – уже девять утра. При­несли мамину пен­сию. Деньги нам сей­час очень кстати… Дальше – как в мульт­фильме: при­не­сти при­несли, но вам не отдадим.

– А вдруг вы врёте, что ваша мама в боль­нице, а на самом деле – она уже умерла?! Чего это у вас лица так вытя­ну­лись?! Бывает-бывает! У меня вот слу­чай был: при­ношу пен­сию, а меня встре­чает сын пен­си­о­нерки с женой. Оба под­вы­пили. Про­сят пен­сию им отдать, а то мама спит уже. Думаю, дай-ка я на спя­щую погляжу… Захожу в ста­руш­кину ком­нату – правда, спит бабушка. Под­хожу поближе – а у неё руки на груди верё­воч­кой свя­заны. Померла то есть… Давайте в боль­ницу позво­ним, если врач ска­жет, что она, ваша мама, то есть живая, я вам денежку отдам, а если нет – то уж не обес­судьте! У вас номер есть боль­ницы? Так – зво­ним! Что, зна­чит, по теле­фону спра­вок о состо­я­нии боль­ных не даём?! Я вам не посто­рон­няя, я при испол­не­нии! Трубку бро­сили… Тогда я пошла… Не-не, не могу, и не просите!

Идём в боль­ницу. Асфальт сырой, моро­сит дождь, холодно. Пяти­этаж­ное зда­ние, пятый этаж – нев­ро­ло­гия. Палата на шесть чело­век. При виде меня две жен­щины лет сорока начи­нают громко возмущаться:

– Нако­нец-то! Как мы устали от вашей мамы! Двое суток она тут одна лежит – то воды подай, то утку, а мы сами боль­ные, нам совер­шенно не до вашей матери! Что ж вы так долго добирались?!

Изви­ня­юсь, объ­яс­няю, что ехала на поезде. Они оби­женно мол­чат. Мама не спит, лежит и молча смот­рит на меня. Под­хожу ближе, неужели она меня не узнает? Мама охает и начи­нает пла­кать – узнала.

Врач объ­яс­няет, что пока её нельзя заби­рать, нужно пройти курс лече­ния: капель­ницы, уколы. Пред­ла­гает мне остаться с ней в палате, потому что на всё отде­ле­ние одна сани­тарка и лежа­чие боль­ные оста­ются без ухода: сани­тарка про­сто физи­че­ски не успе­вает покор­мить, дать воды, при­не­сти утку, поса­дить и поло­жить, повер­нуть на бок устав­шего лежать на спине больного.

Две недели в боль­нице про­ле­тают мгно­венно. У мамы пара­ли­зо­вало всю пра­вую сто­рону, она не может само­сто­я­тельно садиться, пово­ра­чи­ваться, её нужно кор­мить с ложки.

Боль­ные в палате раз­ные. При­везли ста­рушку лет вось­ми­де­сяти. Худень­кая, малень­кая, вся седая. Несколько лет назад она сло­мала шейку бедра. У неё страш­ные про­лежни – до мяса. Дочь ушла в запой и забыла о матери. Врач бегло осмат­ри­вает, взды­хает: зажи­лась бабуся на свете… Ещё и не нужна никому…

Сани­тарка при­во­зит на каталке ужин для тяжё­лых. Я сажаю маму, кормлю с ложки, соседка тихонько кушает сама, осталь­ные бре­дут в сто­ло­вую на этаже. Сани­тарка под­хо­дит к старушке:

– Ну что, бабуся, кушать будешь? Ням-ням! Чего рот не откры­ва­ешь? Не хочешь? Ну лежи тогда – мне неко­гда тут дожидаться!

Лена ухо­дит. Так-то она доб­рая, но работы у неё на самом деле слиш­ком много: она моет полы, туа­леты, меняет бельё, выно­сит мусор, раз­во­зит на тележке зав­трак, обед, ужин, да много чего… То и дело несётся по отде­ле­нию крик: «Лена! Срочно подойди!» Началь­ни­ков у Лены много. Вот и неко­гда ей кор­мить всех лежа­чих, если только род­ствен­ники не запла­тят. Чув­ство состра­да­ния? Видимо, оно при­туп­ля­ется, когда целый день бега­ешь по отделению…

Под­хожу к ста­рушке. Запах тяжё­лый, не мыли её, навер­ное, очень-очень долго. Губы сухие, как бы в песке. У неё, навер­ное, обез­во­жи­ва­ние… Два дня я отпа­и­вала бабушку водой, и уже на вто­рой день губы у неё поро­зо­вели, она съела ужин и пове­се­лела. Ста­рое поко­ле­ние креп­кое. Поку­шав, она тянется к моей руке. Я сна­чала не пони­маю, а она тыка­ется губами в мою ладонь – целует. Мне хочется пла­кать. Пово­ра­чи­ваю ста­рушку на бок, про­стыня в крови от про­леж­ней. Иду про­сить мазь. Мед­сестра сердится:

– Нет у нас ничего от про­леж­ней! У нас вообще не должно быть ника­ких про­леж­ней в отде­ле­нии! У нас тут нев­ро­ло­гия, а не хирур­гия! И лежа­чих боль­ных тоже не должно быть! Поэтому сани­тарка ноч­ная в штате не преду­смот­рена и средств для обра­ботки про­леж­ней тоже нет! И вообще… Тебе что – своей матери не хва­тает? Пусть о бабке её род­ствен­ники забо­тятся! Ладно… Вот тебе зелёнка – обра­бо­тай зелён­кой. Какую мазь купить? Для бабки, что ли? Ты что – бога­тая, да?! Мажь зелён­кой, тебе говорю! Самое луч­шее… И подсохнет…

Глав­ная труд­ность в боль­нице – недо­сы­па­ние. Спать хочется посто­янно. Ночью то встаю к маме несколько раз, то будят соседки по палате, а то вклю­ча­ется свет, потому что в палату вно­сят новень­кую и дежур­ный врач с мед­сест­рой осмат­ри­вают её и бесе­дуют. Засы­паю под утро, но тут же про­сы­па­юсь от гром­кого окрика:

– Тем­пе­ра­туру меряем! Так, быстро взяли гра­дус­ники! Время скоро шесть, а они всё дрых­нут! Вы что – сюда спать пришли?!

– Нача­лось в кол­хозе утро… – вор­чит соседка.

Мама спит. Тихонько, чтобы не раз­бу­дить, ставлю ей гра­дус­ник, тихонько достаю. Тем­пе­ра­туры у нас, слава Богу, нет и не было.

Выхожу в кори­дор: на кресле рядом с пала­той дрем­лет немо­ло­дой седой муж­чина. Видимо, муж новень­кой. В этот день я новень­кую не раз­гля­дела: она спала на боку, свер­нув­шись кала­чи­ком, про­сы­па­ясь только для капель­ницы и уколов.

Её муж ухо­дит нена­долго домой, вече­ром воз­вра­ща­ется и снова всю ночь дрем­лет в кресле рядом с пала­той. Время от вре­мени загля­ды­вает и оза­бо­ченно смот­рит на жену.

– Вот это любовь! Вот это пре­дан­ность! – думаю я.

На сле­ду­ю­щий день зна­ком­люсь с его женой поближе. Ей стало получше, она села на кро­вати и смот­рит на меня. Седая, как и муж, обыч­ная пожи­лая жен­щина. А глаза – необык­но­вен­ные: доб­рые, вни­ма­тель­ные, лас­ко­вые… Заго­ва­ри­вает дру­же­любно, и ста­но­вится сразу понятно, что передо мной необык­но­венно душев­ный, искрен­ний и доб­рый чело­век. И я уже не удив­ля­юсь, когда её муж дежу­рит у палаты и на сле­ду­ю­щую ночь, не хочет ухо­дить домой.

Вот он загля­ды­вает утром, а она смот­рит на него так лас­ково, что этот немо­ло­дой седой муж­чина рас­цве­тает и улы­ба­ется радостно. Конечно, кому же не понра­вится, когда тебя любят?! Позд­нее Вера рас­ска­зы­вает мне, что живут они с мужем душа в душу уже сорок пять лет.

А я думаю: «Вот и сек­рет счаст­ли­вой семей­ной жизни… Так про­сто и так сложно… Она любит его, а он её… Что тут слож­ного? Может, дело в том, что нам неимо­верно трудно про­яв­лять любовь, улы­баться так по-доб­рому, когда мы раз­дра­жены, взвол­но­ваны, когда мы устали или голодны? Мы нерв­ни­чаем и взры­ва­емся, гне­ва­емся и вме­сто радост­ной улыбки встре­чаем нахму­рен­ные брови, сер­ди­тый взгляд. Встре­чаем раз, дру­гой, тре­тий, и нам больше не хочется встре­чаться взгля­дом друг с другом…

Конечно, легко улы­баться, когда обсто­я­тель­ства бла­го­при­ят­ствуют. Но Вера улы­ба­ется мужу, когда ей плохо, когда дро­жат ноги и само­сто­я­тельно она даже не может под­няться… Может, дело в том, чтобы уметь радо­ваться мело­чам, уметь посто­янно под­дер­жи­вать ров­ное и доб­рое рас­по­ло­же­ние духа?»

У меня самой это точно не полу­ча­ется. Я уны­ваю. И часто. Думала, что с мамой будет тяжело физи­че­ски, а в осталь­ном – мы будем вме­сте радо­ваться и печа­литься, я буду читать ей книги, и мы вме­сте засме­ёмся или запла­чем над стра­ни­цами. Но всё ока­зы­ва­ется совер­шенно не так. Врач ска­зала, что мозг мамы сильно повре­ждён кро­во­из­ли­я­нием и реа­би­ли­та­ции не будет, нужен только уход.

И вот мама у меня. Сразу же воз­никло мно­же­ство про­блем. Домик, в кото­ром мне раз­ре­шили пожить, нахо­дится рядом с Опти­ной. И это было раньше очень удобно: можно быстро добе­жать до мона­стыря. Отсут­ствие удобств меня не очень вол­но­вало: печь можно исто­пить, воду из сква­жины я качала руч­ным насо­сом и пред­став­ляла, что у меня есть пре­крас­ный тре­на­жёр, туа­лет во дворе – пустяки.

Вече­ром я обычно сидела на ска­мейке у дома, рабо­тала на ноут­буке, насла­жда­лась лес­ной тиши­ной. В мае здесь вовсю зали­ва­лись соло­вьи. Вме­сто при­выч­ного город­ского гро­хота трам­ваев и авто­бу­сов – соло­вьи! У ног ложи­лась Рыжая – быв­шая бес­при­зор­ная собака. Кра­си­вая и умная, только очень худая, оди­чав­шая, бро­шен­ная кем-то собака раньше рылась по помой­кам. Я шла на работу в мона­стырь и брала с собой пакет еды для Рыжей.

Она стала ждать меня и встре­чать, а потом как-то неза­метно посе­ли­лась у меня, и мы очень хорошо пола­дили. Рыжая попра­ви­лась, похо­ро­шела, забле­стела на солнце золо­тая шерсть, и она больше ничем не напо­ми­нает бро­дя­чую собаку. Сей­час ждёт щен­ков. Навер­ное, они будут такие же сол­неч­ные, как их мать… Часто забе­гает в гости боль­шой тол­стый ёж, доедает кашу Рыжей, смешно фыр­кает носом. Роман­тика! При­рода! Что зна­чат по срав­не­нию с этим быто­вые неудобства?!

Но с мамой все эти быто­вые мелочи вдруг выросли неимо­верно. Еже­днев­ная стирка стала очень тяжё­лым делом, потому что нака­чать нуж­ное коли­че­ство воды – про­цесс дол­гий и физи­че­ски тяжё­лый. Печь нужно топить не только вече­ром, но и утром, перед рабо­той, чтобы маме было тепло целый день. У меня забо­лела пояс­ница, потому что мама груз­ная и мне тяжело её под­ни­мать, пово­ра­чи­вать, сажать…

Нужны деньги. Много денег: пам­персы, лекар­ства, шприцы, пол­но­цен­ное дие­ти­че­ское пита­ние. И много вре­мени… Нужно вста­вать к маме ночью, потом с утра бежать на работу, при­бе­гать к ней на обед, и часто я сама не успе­ваю поесть, как накор­мив маму, нужно бежать снова на работу.

Мама не в себе, она зовёт меня раз­ными чужими име­нами, то Ниной, то Све­той, а я поня­тия не имею, кто это такие. Ино­гда она жалобно кри­чит мне: «Мама, мама!» Часто сер­дится, раз­дра­жа­ется, кри­чит на меня про­сто так, без вся­кого повода. Оттал­ки­вает мои руки, когда пыта­юсь укрыть её, одеть, накормить.

Я уны­ваю и, пыта­ясь побе­дить уны­ние, думаю: мы часто печа­лимся от того, что наши скорби кажутся нам какими-то непра­виль­ными… Вот непра­виль­ные у нас скорби – и всё тут! Мы хорошо знаем, что жизнь без скор­бей не про­жи­вёшь… Но когда скорбь при­хо­дит – мы думаем: если бы это было какое-то дру­гое испы­та­ние, было бы гораздо лучше, а вот то, что про­ис­хо­дит с нами – это уже совсем ни в какие ворота не лезет! Ну, пусть бы мама болела, но вот, если бы у неё был свет­лый разум… Но разум мамы помра­чён – и это именно то испы­та­ние, кото­рое нам с ней нужно нести.

Уте­шаю себя мыс­лями: когда я была мла­ден­цем, маме тоже было не до сна. Сколько раз за ночь я будила её?! Сколько раз ей при­хо­ди­лось менять пелёнки, сти­рать их, кор­мить меня, мыть. А я каприз­ни­чала, не давала ей покоя. Может, при­чи­няла ей боль, как бывает, когда кроха тянет мать за волосы или бьёт кулач­ком в лицо, не пони­мая, что делает…

Совер­шенно бес­по­мощ­ный мла­де­нец, я пол­но­стью зави­села от матери, и её неж­ные тёп­лые руки пеле­нали меня, обни­мали лас­ково, защи­щали от всех опас­но­стей. А сей­час эти натру­жен­ные руки бес­сильно повисли, и мама бес­по­мощна, как ребё­нок. Теперь уже она пол­но­стью зави­сит от меня, а есть ли у меня столько любви, чтобы так же нежно забо­титься о ней? Может ли моя дочер­няя любовь срав­ниться с мате­рин­ской любовью?

Мы очень любим наших детей. Но они вырас­тают и ухо­дят, обза­во­дятся сво­ими семьями, уле­тают из нашего гнезда. И вот в это время Гос­подь не остав­ляет нас без попе­че­ния: наши мамы ста­реют и при­хо­дит время отда­вать долги. Наши ста­ре­ю­щие немощ­ные роди­тели и мы – кто из нас нуж­нее друг другу?

Ино­гда с самого утра всё не ладится, и рас­суж­де­ния не помо­гают. Ночью вста­вала несколько раз к маме, а утром не услы­шала будиль­ник, и теперь я опаз­ды­ваю на работу. Качаю воду руч­ным насо­сом, ино­гда вода выплёс­ки­ва­ется сверху. Вдруг насос выдаёт целый фон­тан ледя­ной воды и ока­ты­вает меня с ног до головы. Стою вся мок­рая и при­хожу в себя.

Пере­оде­ва­юсь. Быстро готовлю зав­трак, ставлю маме укол, накры­ваю при­кро­ват­ный сто­лик. Отво­ра­чи­ва­юсь на минуту, мама взма­хи­вает рукой – и тарелка ман­ной каши на ков­рике. Уби­раю кашу, быстро делаю омлет, но мама отка­зы­ва­ется от омлета, она тре­бует назад свою ман­ную кашу. Она руга­ется, кри­чит на меня, и я вне­запно сажусь на пол и начи­наю громко плакать.

Я плачу жалобно и бес­по­мощно, как в дет­стве. Мне кажется, что рядом со мной совсем не моя мама, а чужая и злая жен­щина, кото­рая спе­ци­ально мучает меня. А моей мамы больше нет, и она нико­гда не вернётся.

Я уже рыдаю: все испы­та­ния послед­них дней, пере­жи­ва­ния и бес­сон­ные ночи сли­лись в одно. И вдруг чув­ствую мамину ладонь на голове. И мяг­кая тёп­лая ладонь гла­дит меня, как в дет­стве. Это все­силь­ная мате­рин­ская любовь про­би­лась сквозь пелену болезни, и моя мама уте­шает меня, и я слышу тихие лас­ко­вые слова:

– Что ты, доченька? Не плачь! Олечка моя…

Моя мама вер­ну­лась. Она пер­вый раз назвала меня по имени. Я снова дав­люсь от рыда­ния, но только уже от уми­ле­ния, радо­сти, удив­ле­ния: мате­рин­ская любовь силь­нее без­утеш­ных меди­цин­ских про­гно­зов, силь­нее помра­че­ния болезни.

Я поти­хоньку успо­ка­и­ва­юсь. А мама снова ухо­дит в себя, и в гла­зах её – снова пелена бес­па­мят­ства. Но я уже хорошо знаю, что моя мама и её мате­рин­ская любовь – здесь, рядом со мной.

Странник Божий

На свя­том источ­нике мона­стыря без­людно. Конец ноября, тихо падает снег, дере­вья в инее. Часо­венка стоит бело­снеж­ная. И от мороз­ного воз­духа вода купели кажется ещё холод­нее. Топ­чусь нере­ши­тельно у купальни и соби­ра­юсь с духом.

– Сме­лее, сест­ричка! Это ж только на пользу – для здоровья…

Обо­ра­чи­ва­юсь и вижу: рядом с часо­вен­кой сидит пут­ник. Одежда про­стая, но тёп­лая, для дороги – в самый раз, за пле­чами рюк­зак, видно: палом­ник опыт­ный. Очень доб­рые и умные глаза – они при­влекли моё вни­ма­ние. Завя­за­лась беседа.

Так я позна­ко­ми­лась со стран­ни­ком Воло­дей. Несколько дней мы вме­сте ходили на свя­той источ­ник, рас­по­ло­жен­ный кило­мет­рах в трёх от оби­тели. А потом Володя ушёл. Мно­гие стран­ники по обету не оста­ются в одном месте больше двух-трёх ночей. А я узнала его исто­рию, кото­рую он раз­ре­шил мне рассказать.

Володе пять­де­сят лет, а выгля­дит он лет на десять моложе. Вообще, заме­тила я, мно­гие веру­ю­щие люди, вни­ма­тель­ные к своей духов­ной жизни, выгля­дят моложе своих лет. Может, из-за постов и бла­го­че­стия? А может, потому что к ста­ро­сти все наши стра­сти на лице про­сту­пают: и гнев, и похоть, и гор­дыня? А они со стра­стями всю жизнь борются? И чистота души внешне про­яв­ля­ется, све­тится в доб­рых гла­зах, во всём облике…

Отчего люди ста­но­вятся стран­ни­ками? Все по-раз­ному… Сна­чала Володя был и не стран­ни­ком вовсе, а малень­ким бро­дяж­кой. Ему было восемь лет, когда умерла мама. В дом вошла мачеха.

– Почему ты убе­жал из дома? Мачеха пло­хая была?

– Почему пло­хая… Хорошая…

– Ладно. Осуж­дать ты не хочешь, понятно… Поста­вим вопрос иначе: она тебя любила?

– Она любила водочку…

В пер­вый раз Володя убе­жал из дома, когда ему было две­на­дцать лет. А потом, ушёл из дома совсем. Объ­ез­дил всю страну на элек­трич­ках. К спирт­ному его не тянуло нико­гда, Гос­подь убе­рёг. Нра­ви­лось путе­ше­ство­вать, места новые видеть. Кто знает, может, и про­пал бы, пре­вра­тив­шись в бомжа. Но Гос­подь про­мыш­лял о сироте. В Бога Володя верил с дет­ства, мама была веру­ю­щей. Но после её смерти в храме он не бывал. И вот как-то в элек­тричке один убо­гий калека, сидя на ска­мейке и бол­тая обруб­ками ног, ска­зал юноше:

– Вижу я, что ты пока пар­нишка чистый. Что ты в миру-то трёшься? Чему ты здесь научишься? А ты вот поез­жай в Почаев! Что это такое? А это, бра­тец, мона­стырь такой… Сама Божия Матерь там про­шла… И сто­почка её есть… Там так хорошо! Эх! Как нач­нут молиться, как будто и не на земле сто­ишь, а уже на небесах!

А Володя к тому вре­мени ноги уже сильно обмо­ро­зил во время своих путе­ше­ствий на элек­трич­ках. И очень захо­те­лось ему в этот самый Почаев. Может, маму вспом­нил, может, службы цер­ков­ные, когда ребён­ком был. Зима, сугробы, ветер завы­вает. А в храме тепло с мороза, лам­падки так уютно горят, пах­нет чудесно. Всё это ожило в памяти пар­нишки. И решил Володя: «Еду в Почаев!»

И ведь дое­хал! Это был конец семи­де­ся­тых годов, и ате­и­сти­че­ской про­па­ганде не было видно конца. В мона­стыре не раз­ре­шали остав­лять моло­дых насель­ни­ков, регу­лярно устра­и­вали облаву. Пре­сле­до­вали и палом­ни­ков. Пой­ман­ных судили за туне­яд­ство. А то и в пси­хи­ат­ри­че­скую боль­ницу отправ­ляли. Оттуда выпус­кали, пре­вра­тив в инва­ли­дов. Уви­дят, что не жилец уже, тогда и выпу­стят. В этой боль­нице мучили в шести­де­ся­тые годы и про­слав­лен­ного ныне в лике свя­тых Амфи­ло­хия Поча­ев­ского. Вывело его живым оттуда только заступ­ни­че­ство дочери Ста­лина, Свет­ланы Алли­лу­е­вой, кото­рую ста­рец когда-то вылечил.

Буду­щая духов­ная мать Володи, схи­мо­на­хиня, тоже этой лечеб­ницы не избе­жала. Выпу­стили уми­рать. Ходить она уже не могла. Ноги отекли и стали как тумбы от силь­но­дей­ству­ю­щих лекарств, кото­рыми пыта­лись «выле­чить» её от веры в Бога. Свя­щен­ник собо­ро­вал уми­ра­ю­щую. После собо­ро­ва­ния на ногах откры­лись язвы, и из них пото­ком хлы­нула дурно пах­ну­щая жид­кость. А потом ноги при­няли обыч­ный вид, и она отпра­ви­лась в храм, бла­го­да­рить Бога за исцеление.

Когда Володя добрался до Поча­ева и вошёл в цер­ковь, у него было силь­ное иску­ше­ние. Как будто кто-то шеп­тал ему в ухо, да злобно так: «И зачем только ты сюда при­е­хал?! Плохо здесь, плохо! Уез­жай быст­рей отсюда!» Смот­рит Володя: дей­стви­тельно плохо. Не нра­вится ему здесь. Один кли­рос – муж­ской, поют слиш­ком громко. И чего орут?! А вто­рой жен­ский, что ли? Или сме­шан­ный? Пищат чего-то… Ничего не раз­бе­рёшь, что пищат. А вокруг бабульки с котом­ками тол­ка­ются. То одна его своей котом­кой пих­нёт, то дру­гая. Нет, ничего хоро­шего нет здесь, надо ско­рее уезжать…

Решил Володя уехать, да побыст­рей. Только под­нял глаза на икону Божией Матери да так и застыл. Пере­жил он в тот момент насто­я­щее чудо. Видимо, Бого­ро­дица это чудо сотво­рила, чтобы бесов­ские при­логи от неопыт­ного палом­ника ото­гнать. Почув­ство­вал Володя теп­лоту, кото­рая как бы сверху на него спу­сти­лась, на голову. И про­шла через всё тело. И стало враз всему телу так тепло, так хорошо! И сами собой слёзы поли­лись. Льются пото­ком, да и только.

А вокруг всё ока­за­лось в каком-то розо­вом сия­нии. И слы­шит он: один кли­рос поёт – мощ­ная и силь­ная молитва. А дру­гой кли­рос – нежно так, как ангель­ский хор. А тол­кают его со всех сто­рон – так это как будто волны в море пока­чи­вают. И стало Володе так хорошо, так хорошо! И понял он, что это его Божия Матерь вра­зум­ляет. И пока­зы­вает, как всё вокруг него духовно выгля­дит. В духов­ном мире.

Так и остался Володя в Поча­еве. В самом мона­стыре про­жил год. Но остаться там посто­янно моло­дому чело­веку в то время было очень трудно: вла­сти строго сле­дили, чтобы моло­дых в мона­стырь не при­ни­мали. И Володя при­со­еди­нился к божьим стран­ни­кам. Стран­ники эти знали ещё пре­по­доб­ного Кукшу и Амфи­ло­хия Поча­ев­ского. Они ходили по одному и тому же марш­руту: Почаев – Божья Гора – источ­ник свя­той пра­вед­ной Анны. На Божьей Горе тоже был свя­той источ­ник. Вот за ними и уха­жи­вали странники.

Источ­ник свя­той пра­вед­ной Анны по пре­да­нию был построен на месте явле­ния чудо­твор­ной иконы Божией Матери. В те вре­мена было при­нято на месте обре­те­ния икон воз­во­дить часовни и устра­и­вать купальни. И вот когда икона пре­свя­той Бого­ро­дицы яви­лась людям, они рас­ска­зали об этом мест­ному поме­щику. Тому жалко было денег на воз­ве­де­ние часовни, и он заявил: «Какая там икона?! Я ничего не вижу!» После этих слов поме­щик на самом деле пере­стал видеть – ослеп. Про­зрел он только после слёз­ного пока­я­ния и стро­и­тель­ства часовни. Сей­час здесь нахо­дится скит.

К свя­тым источ­ни­кам при­ез­жали тысячи людей. Исце­ля­лись, иску­пав­шись, и при­хо­дили к вере или укреп­ляли её. Когда исце­ле­ние про­ис­хо­дит на гла­зах у всех, то вера ста­но­вится креп­кой, живой.

Володя рас­ска­зы­вал, как на его гла­зах в источ­нике иску­па­лась хро­мая жен­щина, кото­рую с тру­дом при­вёл на Божью Гору её сын, моло­дой неве­ру­ю­щий муж­чина. Как с иро­нией и насмеш­кой наблю­дал он за молит­вой матери перед ико­нами. И как сме­ни­лась эта насмешка сле­зами рас­ка­я­ния и радо­сти, когда после купа­ния мать оста­вила костыли и поти­хоньку пошла, а потом и побе­жала по Горе, ликуя от счастья.

Сам Володя, оку­нув­шись в источ­ник, уви­дел, что обмо­ро­жен­ные когда-то ноги стали синими. Сна­чала испу­гался. А после купа­ния уви­дел, как боль­ные ноги при­ни­мают совер­шенно здо­ро­вый вид, какой был у них до обмо­ро­же­ния. Так исце­лился и начи­на­ю­щий странник.

Ате­и­сты не могли, конечно, тер­петь укреп­ле­ния в людях веры в Бога. Соби­рался ком­со­моль­ский актив сёл, обще­ствен­ники, ком­му­ни­сты, с ними обычно были пред­ста­ви­тели вла­сти, мили­ция. И вот они при­ез­жали и зака­пы­вали источ­ники, про­сто забра­сы­вали их мусо­ром, битым стек­лом, пес­ком, лили масло. Ломали или сжи­гали иконы, кап­лицы. И уез­жали. Источ­ник свя­той пра­вед­ной Анны вообще залили бето­ном, но вода всё равно про­би­лась. Когда источ­ник снова засы­пали зем­лёй, вода вновь уда­рила с новой силой, исце­ляя и даруя жизнь.

А стран­ники при­хо­дили и вос­ста­нав­ли­вали свя­тые источ­ники. Рас­чи­щали место, снова вешали иконы и чистые руш­ники, уби­рали песок и стёкла, весь мусор. И все­гда нахо­ди­лись люди, кото­рые помо­гали им мате­ри­ально: давали краски и доски для икон, руш­ники, мате­риал для вос­ста­нов­ле­ния. Инте­ресно, что часто эти бла­го­де­тели были из числа тех самых обще­ствен­ни­ков и пред­ста­ви­те­лей вла­стей, кото­рые при­ни­мали уча­стие в раз­ру­ше­нии свя­тых источ­ни­ков. Днём они делали то, что дик­то­вала без­бож­ная власть, а ночью – то, что шеп­тал им голос совести.

Неделю, самое боль­шее месяц, всё оста­ва­лось в порядке, после чего сле­до­вал сле­ду­ю­щий визит без­бож­ни­ков и снова – раз­ру­ше­ние. А стран­ники при­хо­дили и снова всё вос­ста­нав­ли­вали. Жили они мило­стью Божией. Спали где при­дётся – в лесу, так в лесу, под кустом. Пустят в баньку или в хату – спаси Гос­поди! Ели тоже что при­дётся. Боль­шин­ство из них сожгли свои доку­менты, отка­зав­шись быть граж­да­нами без­бож­ного государства.

– А ты, Володя?

– Я? Тоже, конечно, всё попалил.

– А вас ловили?

– А то как же?! И охот­ники на нас шли с двух сто­рон строем, а мы, как зай­чики, под кустами сидели. И мили­ция при­ез­жала, облаву на нас устра­и­вала. И обще­ствен­ники преследовали.

– Тебя хоть раз поймали?

– И в мили­цию заби­рали неод­но­кратно, и допросы устра­и­вали. Но Гос­подь хра­нил как-то. При­е­дет мили­ция с обла­вой к хате, где мы ночуем, из машины вый­дут. А мы в окно их уви­дим – и все на колени. Читаем девя­но­стый пса­лом «Живый в помощи Выш­няго». Сер­дечко бьётся, тре­пе­щет. Молитва горя­чая… Они постоят, покру­тятся вокруг хаты, в шеренгу выстро­ятся. А захо­дить – не захо­дят. Как будто решиться не могут. А потом или кто-то позво­нит им по рации, или про­сто как будто они чего-то испу­га­лись – сядут все быстро в машину и уедут восво­яси. А мы в изне­мо­же­нии на пол опустимся…

Володя научился писать иконы, резать по дереву. Два­дцать лет про­вёл он в Поча­еве, обе­ре­гая и вос­ста­нав­ли­вая свя­тые источ­ники с Божьими странниками.

А потом при­шли вре­мена, когда канула в про­шлое без­бож­ная власть. И никто больше не раз­ру­шал свя­тые источ­ники. И отпала нужда пря­таться по лесам от пре­сле­до­ва­те­лей. Жизнь боль­шин­ства стран­ни­ков Божьих, кото­рые ходили с юным Воло­дей по лесам и полям, подо­шла к концу. Пере­се­ли­лись они в дру­гие края, туда, иде же несть печаль, ни болезнь, ни воз­ды­ха­ние. Да и сам Вла­ди­мир был уже не юно­шей. Годы пере­ва­лили соро­ка­лет­ний рубеж.

И стал Володя стран­ство­вать по свя­тым местам Рос­сии. Опять на элек­трич­ках, а когда и пеш­ком. Был у люби­мой Мат­ро­нушки в Москве, в Тро­ице-Сер­ги­е­вой Лавре, в Диве­ево… Да где только не был! И на Даль­нем Востоке, и в Крыму, и на Урале… А устав от мно­го­люд­ства горо­дов и сёл, он жил подолгу в лесу. Про­шёл пеш­ком всю Чусо­вую по ураль­ской тайге. На пере­вале Дят­лова чуть не погиб в сне­го­паде, еле успел спу­ститься вниз.

– Зна­ешь, как в тайге хорошо?! Город или село – люди, музыка, шум, крики… Где чело­веку отдох­нуть?! А в тайге – хорошо! Очень я люблю лес! Зве­рю­шек люблю… А они меня не тро­гают: чуют, что я чело­век мир­ный, не охот­ник, не рыбак.

– А кого из зве­рей видел?

– Мишку несколько раз видел… Иду мимо речки, смотрю: игрушка, что ли, такая боль­шая плю­ше­вая? Страха, глав­ное, ника­кого нет… А он на меня смот­рит – глаза круг­лые такие, ниж­няя губа отвисла, от удив­ле­ния, видать. Я отвер­нулся в сто­рону, чтоб его не сер­дить, да и пошёл тихонько. А он рык­нул – и в дру­гую. Я манси одному рас­ска­зал, что поду­мал про мишу: «мишка плю­ше­вый». А манси сме­ётся: «Ну-ну… А он про тебя поду­мал: «зав­трак туриста».

– А ещё кого видел?

– Косулю. Она кри­чит – как собака лает. Лося видел. Кабана. А зна­ешь, какие птицы любо­пыт­ные?! Вот пред­ставь, две сойки на двух дере­вьях сидят и на меня по оче­реди выгля­ды­вают. Инте­ресно им. А филин тоже – любо­пыт­ный такой! Как начал надо мной летать! А потом сел и голо­вой так – в раз­ные сто­роны, как будто думу думает.

– И как тебе там – в тайге? Одному?

– Зна­ешь, так хорошо! Чув­ству­ешь потом такой мир в душе, такой покой. И любовь. К людям, к зве­рюш­кам, птич­кам – ко всему миру Божьему. Чего, дума­ешь, злиться, сер­диться… Смот­рите, как хорошо! Как чудесно всё Гос­подь сотво­рил! Красота!

– А не страшно одному-то?

– Так я ж с молит­вой иду! Всех свя­тых вспомню: Мат­ро­нушку, батюшку Сера­фима Саров­ского, Нико­лая Чудо­творца. Батюшка Сера­фим один в лесу жил, сны­тью питался, тра­вой такой… И Три­фона Вят­ского вспомню, и Симеона Вер­хо­тур­ского. Тоже ведь стран­ники были… Как о них поду­маю, так сердце и взыг­рает! А нач­нёшь Иису­сову молитву читать, так и тепло ста­нет, согре­ешься весь…

– А если дождь, снег, мороз?

– Да я вот встре­тил в тайге тури­стов. Один из них, при пол­ном параде, мне и гово­рит: «Что это на тебе одежда такая – про­шлого века? И почему ты без палатки? Сей­час новые мате­ри­алы есть – совре­мен­ные. Наде­нешь такую одежду – и холода не чув­ству­ешь совсем! А пала­точки! Лёг­кие, ком­форт­ные! А ты – как пер­во­быт­ный чело­век! Так и замёрз­нуть можно! Хочешь – я тебе подарю вот ком­би­не­зон из супер­со­вре­мен­ного мате­ри­ала?» Побла­го­да­рил я, но отка­зался. А про себя поду­мал: «Да уж… Если надеть совре­мен­ную тури­сти­че­скую одежду, да ещё пала­точку, да ещё удочку и ружьишко… Так, может, тогда и вовсе никуда не ходить? Остаться в доме, в квар­тире? Тепло, и сухо, и ком­фортно… Все удобства…»

Володя улы­ба­ется по-доб­рому, а я вспо­ми­наю оптин­ского схи­и­гу­мена Гав­ри­ила (Вино­гра­дова). Он отка­зы­вался, когда чада пыта­лись усо­вер­шен­ство­вать быт люби­мого боль­ного батюшки. Ему дарили зава­роч­ный чай­ник, а он его воз­вра­щал назад, при­го­ва­ри­вая: «Так к такому чай­нику нужно же ситечко! А потом и пошло-поехало!» Сколько лиш­них вещей можно при­об­ре­сти, когда при­об­ре­те­ние чего-то одного тянет за собой покупку массы другого…

Володя про­дол­жает:

– Пони­ма­ешь, ты идёшь и сли­ва­ешься с при­ро­дой. И молишься. Чув­ству­ешь при­роду так, как будто ты – часть её. Не отго­ра­жи­ва­ясь син­те­ти­кой. Понимаешь?

– Володь, я пони­маю, только мы вот с тобой с источ­ника идём, и я замёрзла сильно после купа­ния… Ветер ещё такой в лицо… Вот – как раз мага­зин­чик. Давай зай­дём – чуть согреемся?

– Зайди, зайди…

Я захожу и вды­хаю тёп­лый воз­дух мага­зина, тру ледя­ные щёки и нос. Обо­ра­чи­ва­юсь и вижу, что Володя не зашёл вслед за мной. Жду пару минут и выхожу на улицу, где силь­ный ледя­ной ветер метёт позёмку. Володя спо­койно стоит на ветру и ждёт меня.

– Ты чего не зашёл? Замёрз ведь?

– Да, замёрз. Так и хорошо… Когда мёрз­нешь, ум просветляется…

– Ты и в тайге так же?

– Пони­ма­ешь, это не я такой супер­мен. Я – так себе, обыч­ный, сла­бый чело­век. Вот те Божьи стран­ники, кото­рых я знал, – вот это были насто­я­щие стран­ники. Идёшь с ними – по колено в воде, по болоту, под дождём… Несколько суток напро­лёт мок­рый. По есте­ству дол­жен чело­век забо­леть. А под защи­той Божией – даже не чих­нёшь. Есть, бывает, нечего несколько дней. Бывало, ели рябину, шипов­ник, грибы, даже листья смо­ро­дины дикой. По есте­ству ты дол­жен осла­беть от голода. Ведь про­хо­дишь много кило­мет­ров. А под защи­той Божией голода не чув­ству­ешь. Есть совсем не хочется.

Звери тебя могут в тайге рас­тер­зать. А ты идёшь – и чув­ству­ешь Божий покров. И Божью помощь. Звери тебя не боятся, и ты их не боишься… Идёшь по дикой тайге и по есте­ству дол­жен заблу­диться. А с Божией помо­щью не заблуж­да­ешься. Вот как пре­дан­ная хозя­ину собака за много кило­мет­ров нахо­дит свой дом, даже если путь не знает. Так и ты – молишься, вклю­ча­ется инту­и­ция, как бы ком­пас такой внут­рен­ний, и Гос­подь ведёт тебя. А вот если нач­нёшь не на Бога, а на себя пола­гаться – на одежду супер­со­вре­мен­ную, да ещё на ружьё или удочку, – тогда не знаю…

А ночью у костра откро­ешь Еван­ге­лие и чита­ешь, и как будто откры­ва­ется тебе всё новое и новое. Чита­ешь главу, много раз пере­чи­тан­ную, смот­ришь – а вот то, что ты раньше не пони­мал! Смысл открывается…

Володя взды­хает. Он устал – давно так много не разговаривал.

Через несколько дней мы попро­ща­лись. Я смот­рела ему вслед и думала: раз­ными путями идём мы к Богу. Вот круг: к сере­дине его, к цен­тру, схо­дятся мно­же­ство ради­у­сов, идут они все к одной точке, но с раз­ных сто­рон – сверху, снизу, справа, слева. Центр – Хри­стос, ради­усы – люди, иду­щие к Нему раз­ными путями. Один спа­са­ется путем сми­ре­ния, дру­гой – тер­пе­ния, тре­тий – рас­суж­де­ния, чет­вёр­тый – мило­сер­дия. Кто-то – бла­го­че­сти­вой семей­ной жиз­нью, кто-то – мона­ше­ским подви­гом, кто-то – путём Божьего стран­ника. Как раз­личны эти пути!

Мы – в кругу семьи, дру­зей, кол­лег, в мона­ше­ской семье (ведь это тоже семья), а он – один. Душа и Бог. Мы поку­паем и при­об­ре­таем и, даже когда полон дом вещей, нахо­дим, что ещё при­ку­пить. А он всё своё носит с собой. Мы опа­са­емся денеж­ных реформ и кри­зиса. А у него нет не только денег, но и при­ста­нища, а часто и хлеба. Наши глаза и чрево вечно несыты. А он при­вык обхо­диться малым. Вот такие мы разные.

Но разве нам нечему поучиться друг у друга? Каза­лось бы: что общего между мона­хом-аске­том и мир­скими замуж­ними жен­щи­нами? А вот послан же был Мака­рий Вели­кий поучиться именно к ним. Чему же мы можем поучиться у Божьего странника?

Может быть, уме­нию видеть волю Божию в жиз­нен­ных обсто­я­тель­ствах? Упо­вать еже­ми­нутно на Его Бла­гой о нас Про­мы­сел? Тер­пе­нию? При­вычке обхо­диться малым?

А ведь на самом деле между нами – много общего… Все мы – стран­ники по жизни, и время неумо­лимо отсчи­ты­вает часы нашей корот­кой зем­ной био­гра­фии. Гос­поди, Ты про­веди нас Сам по нелёг­кой нашей дороге! Нас, заплу­тав­ших, запу­тав­шихся, заблуд­ших, обре­ме­нен­ных гре­хами мно­гими и жесто­кими скор­бями. Не оставь нас, мило­серд­ный Гос­поди, не дай заблу­диться твоим стран­ни­кам. Помоги рабу Божьему Вла­ди­миру не сбиться с пути! А дай Ты, мило­серд­ный Гос­поди, нам, блуд­ным сыно­вьям Твоим, упо­ва­ние – в конце пути уви­деть Тебя, Отца и Бога нашего. И устало вздох­нуть, и тихо запла­кать от сча­стья в Твоих Оте­че­ских объятиях.

О знаках в нашей жизни

Эти исто­рии рас­ска­зала мне посто­ян­ная оптин­ская палом­ница Марина. Раз­ре­шила запи­сать исто­рии, изме­нив имена всех героев. Марине около пяти­де­сяти лет, невы­со­кая, живая, она ездит в Оптину вме­сте с мужем Ива­ном много лет. Послед­ние пять лет при­ез­жают они в мона­стырь ещё и пови­даться с сыном Мак­си­мом, кото­рый выбрал для себя ино­че­ский путь.

Выбрал он этот путь с дет­ства, когда вме­сте с глу­боко веру­ю­щими роди­те­лями ходил в храм. Став старше – пел на кли­росе и даже алтар­ни­чал. Как-то маль­чику при­снился мона­стырь, и он испы­тал во сне такое чув­ство радо­сти, уми­ро­тво­ре­ния, бла­го­дати, что проснув­шись, никак не мог забыть свой сон и опи­сы­вал роди­те­лям вид этого мона­стыря и его храмы. Да так подробно, что они только удив­ля­лись. Их удив­ле­ние воз­росло ещё больше, когда при­е­хали они пер­вый раз в Оптину Пустынь и под­ро­сток ска­зал: «Мам, пап, вот это место я видел во сне! Я его узнал! И я хочу остаться здесь!»

Отслу­жив в армии, Мак­сим при­е­хал в мона­стырь и дей­стви­тельно остался в нём. Сей­час он уже послуш­ник (а в Опти­ной годами ходят в труд­ни­ках, потому что много жела­ю­щих остаться и выби­рают достой­ных). Также Мак­сим поёт на кли­росе и учится в духов­ной семинарии.

Позна­ко­мив­шись близко с этой друж­ной семьёй, я и услы­шала сле­ду­ю­щие истории.

Как-то глава семьи, Иван, тру­дился для одного мона­стыря. Делали ажур­ную кра­си­вую чугун­ную лест­ницу для спуска к чудо­твор­ному источ­нику. Работы было много. Началь­ник этого стро­и­тель­ства оце­ни­вал нелёг­кий труд достойно, но вот про­раб попался нечи­сто­плот­ный и посто­янно недо­пла­чи­вал работ­ни­кам. Долг рос, и когда стро­и­тель­ство было завер­шено, Ивану недо­пла­тили довольно круп­ную сумму.

Про­раб пла­тить отка­зался, при­ду­мав какую-то невра­зу­ми­тель­ную при­чину. Рас­стро­ился Иван – про­ра­бо­тав несколько меся­цев на стро­и­тель­стве, он не имел дру­гого источ­ника дохода, а семью кор­мить надо. И вот про­шло около месяца после рас­чёта с про­ра­бом, и было ясно, что долг Ивану уже никто не отдаст.

Чет­вёр­того ноября, в празд­ник Казан­ской Божией Матери (а это люби­мая икона семьи), поехали они втроём в тот самый мона­стырь на службу. При­ез­жают и идут по дорожке в храм. И вдруг Иван видит: рядом с дорож­кой, в траве, что-то бле­стит. Накло­ня­ется он, под­ни­мает – була­вочка золо­тая. А на була­вочке пер­сте­нёк золо­той и пара золо­тых коле­чек. Иван даже ахнул.

Пока­зы­вает он золото жене и сыну, те тоже ахают. Потом Марина задум­чиво так и говорит:

– Слу­шай, а может, это тебе Божия Матерь посы­лает за неупла­чен­ные деньги? Смотри, сколько народу про­шло, и никто не заме­тил! А тебе – прямо в руки! Чудо-то какое! И ведь смотри – новое всё! Может, мы должны это себе оста­вить? Или отдать? Что ска­жете, мужчины?

Муж и сын заду­ма­лись. А потом Мак­сим и говорит:

– Мам, ты ж меня все­гда учила, что чужое брать нельзя! Пом­нишь, мне лет пять было, и я нашёл десять руб­лей? И мы с тобой их в храме в ящи­чек опу­стили на пожерт­во­ва­ние. Помнишь?

Иван поду­мал и тоже говорит:

– Не, чужое это золото! Давайте его в храм отнесём!

Посмот­рела Марина на своих мужчин:

– Ну и хорошо! У меня даже от сердца отлегло! Не наше это золото – мы его брать и не будем! Вот если бы нам кто-то пода­рил – тогда дру­гое дело! А так – нет! Отне­сём в храм.

Отнесли они золото в храм. Попро­сили, если не най­дётся хозя­ина, истра­тить на мона­стырь. Может, ризу нужно к иконе Казан­ской Божией Матери зака­зать… Или украсить…

Марина при­зна­ётся, что пока было у неё это золото в руках, чув­ство­вала себя тре­вожно – как будто какое-то испы­та­ние она про­хо­дит. А как отдали – на душе стало так радостно, так легко!

Стоят они на службе, на сердце празд­нично. И вдруг к Ивану под­хо­дит высо­кий муж­чина и шеп­чет что-то. Обо­ра­чи­ва­ется Иван – а это началь­ник стро­и­тель­ства. А сзади за его спи­ной про­раб мая­чит. Началь­ник Ивана бла­го­да­рит шёпо­том за отлич­ную работу и спрашивает:

– Вы деньги все получили?

– Нет, не все.

И Иван назы­вает сумму долга. Началь­ник кивает голо­вой и пово­ра­чи­ва­ется к про­рабу. Иван лица началь­ника не видит, но заме­чает, что про­раб испу­ганно пятится, раз­во­ра­чи­ва­ется и убе­гает. Удив­ля­ется Иван такому обо­роту, но мол­чит. Через пять минут про­раб при­бе­гает, в при­сут­ствии началь­ника Ивану долг отдаёт, несколько раз кла­ня­ется и, пятясь, исче­зает за колонной.

Вот такой празд­ник у семьи получился…

Была ещё одна исто­рия с дол­гами. Рабо­тал Иван в стро­и­тель­ной фирме, зани­мался мон­та­жом. Мон­таж закон­чили, рабо­чие ждут рас­чёта, а дирек­тор объ­яв­ляет, что денег не будет. Фирма– де разо­ри­лась и лик­ви­ди­ру­ется. Стали рабо­чие воз­му­щаться: рабо­тали несколько меся­цев, все семей­ные, нужно семьи кор­мить. А полу­ча­ется, что бес­платно рабо­тали. Зашу­мели. Вышел к ним началь­ник и говорит:

– Вам что – непо­нятно ска­зано?! Фирма лик­ви­ди­ру­ется! Кому я дол­жен – всем про­щаю! Пре­тен­зии можете отправ­лять к Гос­поду Богу! Всё поняли?!

Раз­вер­нулся и скрылся за бро­ни­ро­ван­ной дверью.

Иван только и поду­мал: «Зря он так про пре­тен­зии… Когда лишают чело­века зара­бо­тан­ного – это ведь такой грех, кото­рый на самом деле по Биб­лии вопиет к Богу о нака­за­нии… Лучше было бы ему так не шутить с обма­ну­тыми людьми…»

При­шёл домой, рас­ска­зы­вает жене, что рабо­чие собра­лись в суд пода­вать. Адво­ката нашли. Что делать? Может, тоже заяв­ле­ние писать? Сели – напи­сали. Пра­вильно или нет – не знают. А Марина как раз хотела в храм на службу идти. Ну, решила вме­сто службы сбе­гать к тому самому адво­кату, узнать, пра­вильно ли заяв­ле­ние соста­вили. Если пра­вильно, то уж и отдать сразу.

Отпра­ви­лась к адво­кату. Надела новый плащ. А она только на днях купила плащ – кра­си­вый, поль­ский. В то время трудно было такой купить. Хоть Марина нико­гда и не была к вещам при­вя­зана, но тут даже она любо­ва­лась, глядя на себя в зер­кало: кра­си­вая обновка и пошита качественно.

Вхо­дит в зда­ние суда, а там две двери: вход­ная, чугун­ная, и дальше, через вести­бюль, – ещё одна. И вот вроде не за что было Марине и заце­питься, а заце­пи­лась она спин­кой нового плаща об какую-то чугун­ную заго­гу­лину и порвала свою обновку. Да так сильно, что и непо­нятно, как это всё зашить можно. В общем, вещь испор­чена. (Так она потом этот плащ уже и не носила.)

Запла­кала Марина, раз­вер­ну­лась и отпра­ви­лась туда, куда с самого начала соби­ра­лась – в храм. Успела на конец службы, подо­шла после службы к свя­щен­нику, всё рас­ска­зала. А он ей и говорит:

– А это ведь знак вам! Может, и не стоит вам это заяв­ле­ние подавать…

И рас­ска­зал ей про оптин­ского старца Льва:

«К старцу при­шел гор­шеч­ник, один из его духов­ных детей. Украли у него колеса от повозки, на кото­рой он отво­зил на базар при­го­тов­ля­е­мые им горшки. Он и ска­зал старцу, что знает вора и может отыс­кать колеса.

«Оставь, Семё­нушка, не гонись за сво­ими коле­сами», – отве­тил ста­рец. И объ­яс­нил гор­шеч­нику, что тогда он малою скор­бью изба­вится от больших.

Гор­шеч­ник послу­шал старца, и, по его сви­де­тель­ству, затем ему гро­зили боль­шие несча­стия, но Гос­подь все­гда уже избав­лял его от них».

Так и не стали Марина с мужем пода­вать заяв­ле­ние. Про­шёл год. И вот встре­чает Иван рабо­чего, кото­рый вме­сте с ним рабо­тал в той фирме. Спра­ши­вает у него, чем закон­чи­лось дело, выпла­тили ли им долг.

Ока­зы­ва­ется, дирек­тор после лик­ви­да­ции фирмы открыл новую, назвал её по-дру­гому и стал пре­спо­койно рабо­тать дальше, наняв новых работ­ни­ков. Про­ра­бо­тал несколько меся­цев, выпол­нил заказ и стал пого­ва­ри­вать о разо­ре­нии и лик­ви­да­ции уже новой фирмы. Новые работ­ники стали свои деньги тре­бо­вать, а он по ста­рой привычке:

– Кому я дол­жен – всем про­щаю! Пре­тен­зии – к Богу!

Только в этот же день поехал он на своей машине куда-то по делам. С ним ехал его ста­рый бух­гал­тер, кото­рый и помо­гал ему тво­рить все эти махи­на­ции. Также в машине сидели трое новых рабо­чих. Про­изо­шла ава­рия. И вот что уди­ви­тельно: у рабо­чих – ни цара­пины. А дирек­тор с бух­гал­те­ром – насмерть. Вот такая исто­рия печальная…

Марина, видя, что погруст­нела я от послед­ней исто­рии, пыта­ется меня раз­ве­се­лить и рас­ска­зы­вает ещё одну. Про­изо­шла она с её при­я­тель­ни­цей Светланой.

Свет­лана купила себе кра­си­вую нор­ко­вую шапку в форме жен­ской ушанки. Когда было холодно, она ушки закреп­ляла, под­шила неза­метно резинку, так и носила. А в это время в их неболь­шом городке какой-то воришка стал шапки с жен­щин сры­вать. Под­ка­ра­у­лит оди­но­кую жен­щину, сорвёт с головы шапку и убе­жит – попро­буй догони его.

И вот идёт Свет­лана вече­ром с работы, при­позд­ни­лась, темно уже. Вокруг – никого. Слы­шит – идёт кто-то за ней. Она шаг уско­рила, и пре­сле­до­ва­тель уско­рил. Не выдер­жала Свет­лана – побе­жала, и муж­чина за ней бежит. Вот уже и оста­новка рядом трол­лей­бус­ная, только пре­сле­до­ва­тель-то её почти догнал. Свет­лана чуть обер­ну­лась и видит, что он руку к её шапке протягивает.

А когда назад посмот­рела на бегу – рав­но­ве­сие поте­ряла, поскольз­ну­лась и упала. Да так упала, что сбила с ног похи­ти­теля шапок. А когда руками всплес­нула, падая, почув­ство­вала, как кулак её при­шёлся ему прямо в нос. Сама-то упала небольно, а вот пре­сле­до­ва­теля сшибла с ног осно­ва­тельно. Чув­ствует – шапку свою уро­нила. Она руками поша­рила возле себя, схва­тила шапку, под­ня­лась и бро­си­лась к подъ­е­хав­шему троллейбусу.

Вско­чила в трол­лей­бус, он и поехал. Смот­рит Свет­лана в окно: сидит муж­чина на снегу и ухо­дя­щий транс­порт рас­те­рян­ным взгля­дом про­во­жает. Опу­стила взгляд на шапку, что в руках дер­жит – а это и не её шапка вовсе. А пре­сле­до­ва­теля. А где же её соб­ствен­ная шапка-то? Она, ока­зы­ва­ется, с головы сле­тела, но не упала: на резинке дер­жится и висит сзади.

После этого слу­чая как-то пере­стали шапки сры­вать с жен­щин. Про­пал куда-то шапоч­ный вор. Может, к све­де­нию при­нял потерю своей соб­ствен­ной шапки? Как знак?

Я слу­шаю эти исто­рии и думаю: как всё вза­и­мо­свя­зано в нашей жизни… Про­сто ино­гда легко про­сле­дить при­чинно-след­ствен­ные связи, а ино­гда – трудно… Но они – точно есть…

Скорые помощники

В малень­ком домике на окра­ине Козель­ска – тишина. Из окна видна Оптина. Нас раз­де­ляет лишь река Жиз­дра. Я печа­таю рас­сказ и погля­ды­ваю на золо­тые купола оптин­ских хра­мов. Тихо, мед­ленно падает снег. Мимо дома за день про­хо­дит один-два пут­ника, а ино­гда и ни одного. Но я не чув­ствую себя одинокой.

В углу ком­наты – молит­вен­ный уго­лок. Боль­шие иконы Спа­си­теля и Пре­свя­той Бого­ро­дицы. Поменьше – свя­тых, заступ­ни­ков наших и хода­таев пред Гос­по­дом Богом. Они смот­рят с икон, и я чув­ствую их незри­мое при­сут­ствие. Они реальны. И даже более живы, чем мно­гие из нас, про­во­дя­щие жизнь в суете, в погоне за излиш­ним, зача­стую не очень нуж­ным, а ино­гда и совсем ненуж­ным. Правда, часто мы пони­маем это слиш­ком поздно. Мы ино­гда как будто спим и в этом сне про­во­дим боль­шую часть своей жизни.

Наш мир – мир сим­во­лов и зна­ков. Тяж­кая судьба ждёт тех, кто, словно негра­мот­ный, смот­рит и не видит и, как глу­хой, слу­шает и не слы­шит. Иссле­до­ва­тель пат­ри­стики архи­манд­рит Киприан (Керн) заме­чал: «Види­мый мир свя­тыми отцами ощу­щался как отсвет и отзвук иного неви­ди­мого мира. Мир явле­ний, внеш­няя при­рода, чело­век были для них только про­зрач­ной обо­лоч­кой иного мира, отра­же­нием иных непре­хо­дя­щих реальностей».

Молитва к свя­тым – воз­мож­ность уви­деть и услы­шать эти отсветы и отзвуки неви­ди­мого мира…

Милый друг, иль ты не видишь,
Что всё види­мое нами —
Только отблеск, только тени
От незри­мого очами?

Милый друг, иль ты не слышишь,
Что житей­ский шум трескучий —
Только отклик искаженный
Тор­же­ству­ю­щих созвучий?

Когда мы молимся свя­тым – всту­паем в обще­ние с ними. И это все­гда диа­лог. Правда, мы не все­гда пони­маем ответы. Потому что они при­хо­дят не в виде слов. Они зву­чат в меня­ю­щихся обсто­я­тель­ствах: при­хо­дит помощь, исце­ле­ние от болезни, осво­бож­де­ние от стра­сти, уте­ше­ние в скорби.

Бывает, ответы задер­жи­ва­ются, но почему они задер­жи­ва­лись, мы пони­маем не сразу. Ино­гда спу­стя много лет. Они порой, на наш взгляд, бывают стран­ными: мы чув­ствуем, что это ответ на нашу молитву, но он совсем не такой, каким мы его ожи­дали. И только потом мы пони­маем, что именно этот вари­ант раз­ви­тия собы­тий был для нас самым лучшим.

Много лет назад я моли­лась о том, чтобы избе­жать сокра­ще­ния на своей люби­мой работе. Мне каза­лось, что потеря этой работы будет для меня пол­ным кра­хом. И я недо­уме­вала, почему же нет ответа на мою горя­чую молитву.

А сей­час, когда по мило­сти Божией, я живу рядом с Опти­ной Пусты­нью и даже несу послу­ша­ние в мона­стыре, тру­жусь для пра­во­слав­ного изда­тель­ства, для чудес­ной пра­во­слав­ной газеты, то с ужа­сом думаю, что ведь этого могло бы и не про­изойти, если бы моё горя­чее жела­ние остаться на работе было исполнено.

Это очень похоже на то, как устав­ший и боль­ной ребё­нок сам уже не знает, чего он хочет. И пла­чет, и рыдает вза­хлёб, и тянется к розетке, горя­чей кастрюле на плите, к откры­тому окну. А мать бережно ука­чи­вает его и кор­мит и согре­вает в объ­я­тиях. И то, что она делает для него, и есть самое луч­шее. Потому-то и при­бав­ляем мы после молитвы: «Да будет воля Твоя, а не моя, Господи!»

Наша духов­ная жизнь подобна вос­хож­де­нию в горы. Чем выше мы под­ни­ма­емся, тем яснее видим всё, что нас окру­жает. Осмыс­ли­ваем про­шлое, пости­гаем смысл и направ­ле­ние насто­я­щего, раз­ли­чаем в туман­ной дымке вер­шину будущего.

Свя­тые про­шли этот путь. Они смот­рят на нашу жизнь оттуда, с вер­шины, и знают о нас больше, чем знаем о себе мы сами. Видят наш путь к Богу, часто вити­е­ва­тый и сложный.

Оптин­ский инок С. до мона­стыря был частым палом­ни­ком в Тро­ице-Сер­ги­еву лавру. У него был дядя-ате­ист, кото­рый наот­рез отка­зы­вался верить в Бога. С. очень любил сво­его дядю и каж­дый раз, будучи в лавре, пода­вал записку за него на моле­бен пре­по­доб­ному Сер­гию Радо­неж­скому. Через три года полу­чил письмо, в кото­ром дядя писал, что стал веру­ю­щим чело­ве­ком и пишет это письмо после испо­веди и при­ча­стия. С. светло улыбается:

– Батюшка Сер­гий Радо­неж­ский вымо­лил моего дядю!

Юный сту­дент Н. раз­го­ва­ри­вал с одно­курс­ни­ками о Боге. Кто-то счи­тал себя веру­ю­щим, кто-то сомне­вался. А Н., сам не знает почему, вдруг сказал:

– Скоро мы окон­чим инсти­тут, в армию при­зо­вут. Я вот поверю в Бога, если буду слу­жить в Киеве и в Германии!

– Одно­вре­менно, что ли? Ну, такое невозможно!

– А я вот тогда и поверю, если слу­чится невозможное!

Почему вдруг он тогда заго­во­рил про Киев, да ещё и Гер­ма­нию при­ба­вил, сам до сих пор удив­ля­ется. Однако когда Н. при­звали в армию, то отпра­вили сна­чала в учебку в Киев, а после учебки в Гер­ма­нию. Сей­час Н. – оптин­ский монах.

Игу­мен А. вспо­ми­нает о судьбе сво­его зем­ляка. Васи­лий был уже пожи­лым чело­ве­ком, рабо­тал на водо­качке. Как-то поде­лился своей исто­рией. Он вое­вал, был в плену. Пере­жил голод и изде­ва­тель­ства, очень ослаб и уже гото­вился к смерти. Был он в то время неве­ру­ю­щим чело­ве­ком. Когда в холод­ный октябрь­ский день плен­ных везли в ледя­ной теп­лушке, он, полу­раз­де­тый, замёрз­ший, исху­дав­ший, уже при­го­то­вился к смерти. Ноги так застыли, что не дви­га­лись. И когда теп­лушка оста­но­ви­лась и плен­ных стали выки­ды­вать из неё, Вася взмо­лился Богу.

Он молился, вжав­шись в доски теп­лушки, и ждал выстрела. К его изум­ле­нию, кон­воир, про­ве­ряв­ший теп­лушку, посмот­рел прямо на него, но не заме­тил. Васи­лий стал как бы неви­ди­мым для него. Колона плен­ных ушла, а он вышел наружу и сумел перейти линию фронта. Этот день он запом­нил на всю жизнь и, вер­нув­шись домой, рас­ска­зал жене чудес­ную исто­рию сво­его спасения.

– Я теперь 14 октября буду празд­но­вать свой вто­рой день рож­де­ния, – ска­зал он жене. На что та ответила:

– В церкви будешь празд­но­вать, Вася! Я ведь всё утро в храме моли­лась Пре­свя­той Бого­ро­дице, чтобы покрыла Она тебя Своим неви­ди­мым Покро­вом! Ведь это празд­ник Покрова Пре­свя­той Богородицы!

Нужно ли добав­лять, что Васи­лий стал веру­ю­щим человеком?

Быстро слы­шат наши молитвы свя­тые – ско­рые помощ­ники. Один оптин­ский иеро­дья­кон отец N. очень почи­тает свя­ти­теля Нико­лая Чудо­творца и взял себе за пра­вило каж­дый день читать ему ака­фист. Как-то, узнав о воз­вра­ще­нии зна­ко­мых из Бари, где хра­нятся мощи свя­ти­теля, отец N. печально вздохнул:

– Батюшка Нико­лай Чудо­тво­рец, вот я тебе ака­фист каж­дый день читаю, а в Бари нико­гда не был и ника­кой воз­мож­но­сти там побы­вать у меня нету…

Не про­шло и несколь­ких дней, как отцу N. позво­нил один оптин­ский благотворитель:

– Отец N., а не хотите ли вы поехать в Бари?

И так полу­чи­лось, что за пол­года отец иеро­дья­кон побы­вал в вожде­лен­ном Бари три раза, что было для него пол­ной неожи­дан­но­стью. Пода­рок от свя­ти­теля Нико­лая Чудотворца…

Помо­гал ему свя­той и в дру­гих обсто­я­тель­ствах. Как-то посчаст­ли­ви­лось отцу иеро­дья­кону побы­вать на Афоне. При­е­хал он на при­стань, откуда отправ­ля­ются на ост­ров, но опоз­дал на паро­ход. Скоро Все­нощ­ная нач­нётся, а послед­ний катер ушёл. Вече­реет, море штор­мит… Спу­стился он на пирс, а сам молитву свя­ти­телю Нико­лаю читает. Обра­тился к рыба­кам на лод­ках. Но они все дружно отка­за­лись его везти:

– Штор­мит, отец! Никто тут тебе уже не помо­жет! Чего ты там бор­мо­чешь-то? Не, тут тебе и Нико­лай Чудо­тво­рец не помощ­ник! Пой­дём-ка с пирса, хва­тит уже мёрзнуть…

Вдруг раз­да­ётся шум катера, и под удив­лён­ные воз­гласы рыба­ков к пирсу при­стаёт вер­нув­ше­еся судно. Они, ока­зы­ва­ется, забыли захва­тить пару меш­ков с почты. За ними и вернулись.

– А не возь­мёте ли и меня с собой? Я заплачу!

– Возь­мём, отец! И без денег возь­мём! Ты нам помо­жешь мешок один до мона­стыря доне­сти, а мы тебя про­ве­зём бесплатно!

Добра­лись они до Афона. Доно­сит отец иеро­дья­кон неболь­шой поч­то­вый мешок в Свято-Пан­те­лей­мо­нов мона­стырь и, не помня себя от радо­сти, идёт на Всенощную.

Про­по­ве­дует мир весь тебе, преб­ла­женне Николае,
ско­раго в бедах заступника:
яко мно­га­жды во еди­ном часе,
по земли путе­ше­ству­ю­щим и по морю плавающим,
пред­ва­ряя, пособ­ству­еши, купно всех от злых сохраняя,
вопи­ю­щих к Богу: Аллилуиа.

Ино­гда свя­тые не торо­пятся помо­гать нам в наших прось­бах. На это есть духов­ные при­чины. Но они все­гда молятся за нас.

Одна оптин­ская труд­ница Л. рас­ска­зы­вала мне о том, как её сын поте­рял работу. Мать очень пере­жи­вала за сыночка. Она была вдова, тру­ди­лась в Опти­ной на послу­ша­нии и помочь день­гами не могла. Л. стала молиться сво­ему люби­мому свя­тому, Нико­лаю Чудо­творцу, с прось­бой помочь сыну. Шли дни, каж­дый день она читала ака­фист, но помощи не было. Сын никак не мог найти работу.

Когда мать при­шла за сове­том к оптин­скому игу­мену А., он бла­го­сло­вил её про­сить заступ­ни­че­ства пре­свя­той Бого­ро­дицы. Л. стала молиться Божией Матери. И сын её нашёл работу, да ещё и очень хоро­шую. Мать радо­ва­лась и бла­го­да­рила пре­свя­тую Бого­ро­дицу со сле­зами на глазах.

Но Л. не могла понять, почему её люби­мый свя­той Нико­лай Чудо­тво­рец не помог в этой ситу­а­ции. Когда она моли­лась в недо­уме­нии у иконы свя­того, как бы спра­ши­вая у него при­чину, то вне­запно вспом­нила, при­чём очень ярко, как отка­зался её сын поста­вить в авто­мо­биле пода­рен­ную ею ико­ночку Нико­лая Угод­ника, ска­зав, что не верит в помощь свя­тых и вполне обой­дётся без иконочки.

Мать снова отпра­ви­лась к игу­мену А. с вопро­сом: «Неужели свя­той оби­делся?» Отец А. улыб­нулся и объ­яс­нил ей, что свя­тые не оби­жа­ются. Но Нико­лай Чудо­тво­рец – свя­той стро­гий и спра­вед­ли­вый. Он, конечно, слы­шал мате­рин­ские молитвы, но, воз­можно, про­сил у Гос­пода для её сына не быст­рого обре­те­ния работы, а сми­ре­ния. Однако Нико­лай Угод­ник не только стро­гий, но и очень мило­серд­ный, так что мать может быть уве­рена: про­пасть бы её сыну не позволил.

Когда Л. поехала наве­стить сына, то на самом деле заме­тила в нём пере­мены. Ситу­а­ция с труд­ным поис­ком работы сбила с него юно­ше­скую спесь само­уве­рен­но­сти. Он стал как-то мягче, сми­рен­нее. И когда сын встре­тил мать на вок­зале и повёз домой, то в его машине на почёт­ном месте она уви­дела пода­рен­ную ею когда-то ико­ночку свя­ти­теля Нико­лая Чудотворца.

Один оптин­ский инок М. рас­ска­зы­вал, что когда он жил в миру, слу­чи­лись у него боль­шие финан­со­вые про­блемы. Деньги нужны были поза­рез для спа­се­ния его фирмы, и М. усердно молился сво­ему люби­мому свя­тому, Иоанну Пред­тече. Но ситу­а­ция не меня­лась, с день­гами было всё хуже, и как-то вече­ром, после ака­фи­ста свя­тому Иоанну, М. с горе­чью ска­зал, глядя на икону:

– Вот, молюсь я тебе, батюшка Иоанн, молюсь, а ты меня совсем и не слышишь!

Этой же ночью в тон­ком сне М. уви­дел свя­того Иоанна Пред­течу, кото­рый ска­зал ему строго:

– Ну что же ты про­сишь меня помочь тебе с день­гами?! Я ведь и при жизни их в руках не дер­жал! Ты бы попро­сил отцов Нико­лая Чудо­творца или Спи­ри­дона Три­ми­фунт­ского… Они – да, помо­гали и с деньгами…

А потом, помол­чав, доба­вил ласково:

– А я – дума­ешь, я тебя не слышу?! Я за тебя молюсь. Только прошу для тебя дру­гого… Лучшего…

Когда М. проснулся, то лас­ко­вый голос свя­того Иоанна Кре­сти­теля зву­чал у него в ушах до вечера. И когда он вспо­ми­нал о его сло­вах «Я за тебя молюсь», то по щекам текли слёзы. Такие свет­лые и радост­ные. Потом М. вспом­нил, что свя­той этот счи­та­ется покро­ви­те­лем мона­ше­ству­ю­щих. А затем жиз­нен­ные обсто­я­тель­ства сло­жи­лись таким обра­зом, что ока­зался М. в мона­стыре, о чём не только не жалеет, а с радо­стью говорит:

– Хорошо-то как, Гос­поди! Какие там деньги?! Я о них и думать забыл! Какая милость Божия ко мне – жить в Опти­ной Пустыни!

Стоит доба­вить, что М. живёт в оптин­ском скиту в честь свя­того Иоанна Предтечи.

Свя­той пра­вед­ный Иоанн Крон­штадт­ский делился соб­ствен­ным опытом:

«…свя­тые видят весьма ясно и далеко и широко, видят наши духов­ные нужды; видят и слы­шат всех при­зы­ва­ю­щих их от всего сердца…

За зем­ными помощ­ни­ками надобно боль­шею частью посы­лать и ожи­дать ино­гда дол­гое время, когда они при­дут, а за этими духов­ными помощ­ни­ками не нужно посы­лать и долго выжи­дать: вера моля­ще­гося в мгно­ве­ние может поста­вить их у самого сердца тво­его, равно как и при­нять по вере пол­ную помощь, разу­мею, духов­ную. То, что говорю, говорю с опыта.

Я разу­мею частое избав­ле­ние от скор­бей сер­деч­ных пред­ста­тель­ством и заступ­ле­нием свя­тых, осо­бенно пред­ста­тель­ством Вла­ды­чицы нашей Бого­ро­дицы. Может быть, ска­жут на это неко­то­рые, что тут дей­ствует про­стая вера или твер­дая, реши­тель­ная уве­рен­ность в своём избав­ле­нии от скорби, а не заступ­ле­ние свя­тых перед Богом. Нет. Из чего это видно? Из того, что если я не при­зову в сер­деч­ной молитве извест­ных мне свя­тых, если не увижу их очами сердца, то и помощи ника­кой не получу, сколько бы ни питал уве­рен­но­сти спа­стись без их помощи…

Это дело бывает так, как и в обык­но­вен­ном порядке вещей зем­ных. Я сна­чала увижу своих помощ­ни­ков сер­деч­ною верою. Потом, видя, прошу их тоже серд­цем, неви­димо, но внятно самому себе; затем, полу­чив неви­ди­мую помощь совер­шенно непри­мет­ным обра­зом, но ощу­ти­тельно для души, я вме­сте с тем полу­чаю силь­ное убеж­де­ние, что эта помощь именно от них, как боль­ной, исце­лен­ный вра­чом, бывает убеж­дён, что он полу­чил исце­ле­ние именно от врача, а не от дру­гого и не сам собою, а именно от врача».

Апо­столи, муче­ницы и про­роцы, свя­ти­те­лие, пре­по­доб­нии и праведнии,
добре подвиг совер­шив­шии и веру соблюд­шии, дерз­но­ве­ние имуще ко Спасу,
о нас Того, яко Блага, молите спа­стися, молимся, душам нашим.

Живый в помощи Вышняго

Был обыч­ный осен­ний день, когда к окнам ста­рень­кой избушки на улице Н. подо­шёл высо­кий пол­ный муж­чина лет пяти­де­сяти с малень­кими бега­ю­щими глаз­ками. Он огля­нулся вокруг и тихонько загля­нул в окно. Хозяйка избушки и не подо­зре­вала о постороннем.

Анна Мак­си­мовна, или, по-про­стому, баба Нюра, сидела на ста­рень­ком люби­мом диване и вязала носки. Баба Нюра была невы­со­кая, худень­кая, седая и каза­лась хруп­кой. Эта­кая ста­рушка-оду­ван­чик. Но види­мость эта была обман­чи­вой: мало было дел, кото­рые не умели бы делать её до сих пор лов­кие, натру­жен­ные руки. И голова ещё, слава Богу, рабо­тала хорошо, умная она была, эта Нюра. Вот только память в послед­нее время подводила…

В окна сту­чали мок­рые ветки и бил затяж­ной октябрь­ский дождь. А в доме было уютно: потрес­ки­вали дрова в печке, горела лам­падка перед обра­зами, серая кошка Муся дре­мала рядом с хозяй­кой и потя­ги­ва­лась во сне.

Нюра под­няла голову, посмот­рела вокруг: хорошо дома! Дом ста­рин­ный, ему лет сто пять­де­сят будет. Когда-то здесь было шумно и весело. Нюра при­крыла глаза, и вос­по­ми­на­ния понес­лись чере­дой. В послед­нее время она всё чаще вспо­ми­нала дет­ство, юность. Забы­вала недав­ние собы­тия, ино­гда долго вспо­ми­нала, какой день сего­дня или что слу­чи­лось вчера.

А вот далё­кие вос­по­ми­на­ния при­хо­дили как будто въяве, вплоть до голо­сов бра­ти­шек, запаха мами­ного пирога, жур­ча­нья весен­него ручья, где пус­кали они детьми кораб­лики, вплоть до мело­дии школь­ного вальса… Нюра вздох­нула: когда про­шлое пом­нишь лучше, чем вче­раш­ний день, – это назы­ва­ется одним сло­вом: ста­рость… Как быстро она пришла…

Нюра была юной девуш­кой, когда погибли роди­тели под коле­сами гру­зо­вика пья­ного сов­хоз­ного шофёра. Нюра не отдала в дет­дом млад­шень­ких: Колю, Мишу, Клаву – вырас­тила, на ноги поста­вила. Коля с Мишей до сих пор мамой кли­чут, как и взрос­лые уже дети Клавы. К ним и поехала Клав­дия в гости, наве­стить. А она, Нюра, оста­лась совсем одна в этом ста­рень­ком доме, таком же ста­рень­ком, как сама хозяйка.

– А вот и не одна, – ска­зала тихо Нюра серой кошке Мусе. Отло­жила вяза­ние, подо­шла к ико­нам, взяла Псалтирь:

– Живый в помощи Выш­няго, в крове Бога небес­наго водво­рится, речет Гос­по­деви: Заступ­ник мой еси и При­бе­жище, Бог мой, на Него аз уповаю…

Силь­ный стук в окно пре­рвал молитву. Нюра вздрог­нула, подо­шла: в зали­том дож­де­выми кап­лями стекле мая­чило муж­ское лицо. До хозяйки донеслось:

– Откройте, пожа­луй­ста, мне очень нужна помощь!

Нюра открыла дверь, и неждан­ный гость с порога зачастил:

– Такое дело, зна­чит, я тут вчера ехал, под­во­зил одного чело­века. Колесо спу­стило, и пока я возился, обро­нил как-то слу­чайно кас­сету. А она очень цен­ная! Я сни­мал сва­дьбу сво­его началь­ника в Гер­ма­нии. И поте­рял… Началь­ник ска­зал: не найду – уво­лит! Вот при­е­хал объ­яв­ле­ние дать, чтобы, зна­чит, кто най­дёт, вер­нул. За воз­на­граж­де­ние, конечно! Я за эту кас­сету… да тыщ десять не пожалею!

– А какую помощь вы от меня ждёте? – строго спро­сила Нюра.

– Да я ведь не мест­ный, раз­ре­шите мне ваш адрес в объ­яв­ле­нии ука­зать. Кто най­дёт, пусть вам зане­сут, а я при­еду – заберу. Вот теле­фон вам оставлю свой. Помо­гите, пожалуйста!

Нюра вздох­нула:

– Ну что ж, ладно…

Запи­сав адрес и имя хозяйки, муж­чина рас­про­щался. Нюра из окна посмот­рела вслед авто­мо­билю и пошла тихонько на кухню. Для себя одной гото­вить совер­шенно не хоте­лось, но всё же нужно было сва­рить хоть какую-то похлёбку. Да и Мусю пора рыб­кой покормить.

Гриб­ная похлёбка была почти готова, и по избе раз­ли­вался аро­мат гри­бов, когда в дверь посту­чали. На пороге стоял моло­дой сим­па­тич­ный парень. Он веж­ливо улыбался:

– Здрав­ствуйте, я по объ­яв­ле­нию. Вот как про­чи­тал ваше объ­яв­ле­ние, так и при­шёл. Вашу кас­сету я вчера подо­брал, при­нёс в цело­сти и сохран­но­сти. Вот, пожа­луй­ста! А мне как раз очень деньги нужны! Семья, зна­ете ли. Жена, детишки. Вот тре­тьего ждём. – И он улыб­нулся откры­той доб­рой улыбкой.

– Тре­тьего… – повто­рила Нюра и тоже улыб­ну­лась парню. Он ей сразу понра­вился. Потом поду­мала: «Да та ли кас­сета?» Набрала остав­лен­ный ей номер пол­ного муж­чины. Тот отве­тил сразу. Да, кас­сета была опре­де­ленно той самой. И на ней было напи­сано: «Гер­ма­ния. Свадьба».

Одна неза­дача: пол­ный муж­чина мог при­е­хать за кас­се­той только вече­ром, а оба­я­тель­ный пар­нишка не мог ждать: уез­жал из города со всей семьёй в деревню к тёще. То на бен­зин денег не мог найти, а тут такое чудо: на воз­на­граж­де­ние за кас­сету он теперь и про­дук­тами в дорогу запа­сётся, и тёще с тестем подарки купит. А тёща ждёт: день рож­де­ния у неё, юбилей.

– Юби­лей… Про­дукты в дорогу, – тихо повто­рила Нюра.

– Вы нас выру­чите, правда?! – Голос пол­ного муж­чины в трубке был умо­ля­ю­щим. – Дайте этому пареньку денег, а вече­ром я вам при­везу все десять тысяч… Мы, пра­во­слав­ные, должны помо­гать друг другу, правда?

– Правда… – отве­тила Нюра.

Наки­нула плащ, взяла зон­тик, и они пошли в сбер­кассу. На книжке у Нюры деньги были: на смерть откла­ды­вала… Скоро восемь­де­сят пять стук­нет, пора уж и о смерти поза­бо­титься. Ребя­тишки, конечно, и сами похо­ро­нили бы, но ведь у всех семьи, а похо­роны нынче недё­шевы… Пока шли, пар­нишка рас­ска­зы­вал о семье, о детях, о том, как ждут они с женой тре­тьего. И Нюра рас­тро­ганно слу­шала его бес­хит­рост­ный доб­рый рас­сказ, любо­ва­лась искрен­ней, оба­я­тель­ной улыбкой.

В сбер­кассе была длин­ная оче­редь, и пар­нишка остался ждать на улице. Нюра сто­яла в оче­реди и думала: «Слава Богу, что деньги у меня есть, смогу людям помочь».

Сто­ять было тяжело, ноги быстро устали, и она стала молиться про себя, как при­выкла. Она знала мно­гое из Псал­тири наизусть: «Не при­и­дет к тебе зло, и рана не при­бли­жится телеси тво­ему, яко Анге­лам Своим запо­весть о тебе, сохра­нити тя во всех путех твоих…»

Нюра сняла деньги и вышла на улицу. Она уже хотела про­тя­нуть жду­щему её пар­нишке пачку новень­ких купюр, но вдруг как будто кто-то под­толк­нул её под руку, и она неожи­данно для себя самой сказала:

– Деньги-то я сняла. Только на улице не отдам. Сей­час ко мне домой вер­нёмся, там у меня млад­шие бра­тья должны при­е­хать в гости. Кас­сету гля­нут. Я ж в них сама-то не разбираюсь.

Тут же ей стало стыдно за себя: она как бы недо­ве­рие про­явила к чело­веку хоро­шему. И, ста­ра­ясь загла­дить вину, добавила:

– Дом рядыш­ком, сей­час быст­ренько обер­нёмся… Я тебя похлёб­кой угощу… Гриб­ная… Сама соби­рала гри­бочки – одни белые.

Лицо парня скри­ви­лось, а глаза пере­стали быть доб­рыми. Он огля­нулся по сто­ро­нам: кру­гом шёл народ. Парень злобно прошипел:

– Пошла ты вон, дура ста­рая, со сво­ими белыми грибочками!

И, раз­вер­нув­шись, быстро скрылся в толпе.

А Нюра отшат­ну­лась как от удара, посто­яла немного, при­ходя в себя, и побрела домой. Шла и пла­кала. Было такое ощу­ще­ние, как будто поте­ряла она хоро­шего зна­ко­мого, к кото­рому уже успела почув­ство­вать сим­па­тию. Как будто на гла­зах её исчезла куда-то заме­ча­тель­ная семья: оба­я­тель­ный пар­нишка, и его жена, жду­щая тре­тьего ребёнка, и двое малы­шей, и тёща с тестем, кото­рые где-то в дере­веньке соби­ра­ются празд­но­вать юби­лей и наде­ются на встречу с детьми и внуками.

Потом поти­хоньку стала читать про себя Псал­тирь, и на душе стало легче. От слов молитвы ушли обида и печаль. Под ногами шур­шали жёл­тые листья, а дома ждали горя­чая печь, и серая Муся, и гриб­ная похлёбка. Хорошо!

Под­ходя к дому, уви­дела соседку, доб­ро­душ­ную и раз­го­вор­чи­вую Татьяну. Поздо­ро­ва­лись, и Таня с ходу запричитала:

– Баба Нюра, ты смотри, никому двери не откры­вай, тут мошен­ники объ­яви­лись, они за пару дней пол-улицы нагрели! Чего ты там бор­мо­чешь? Молишься?

И вдо­гонку Нюре проворчала:

– Ох уж эти бабульки, всё молятся да молятся, а сами ж как дети малые – любой мошен­ник обма­нет… Двери, говорю, получше запирай!

Оставить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован.

*

2 комментария

  • Галина Тара­сова, 28.01.2020

    Низ­кий поклон, Вам за Ваше твор­че­ство. Помо­гай Вам Господь!

    Ответить »
  • Фоти­ния М., 24.09.2016

    Низ­кий поклон автору !

    Ответить »
Размер шрифта: A- 15 A+
Цвет темы:
Цвет полей:
Шрифт: A T G
Текст:
Боковая панель:
Сбросить настройки