Письма. Книга II (цитаты) (119)

Любовь плотская, как пресмыкающаяся по земле, поскольку устанавливается между телами скорогибнущими, и сама гибнет, течет, увядает наподобие цветов. Ибо и огонь не продолжает гореть по истреблении вещества, давшего пищу пламени, но с ним вместе исчезает; и привязанность не сохраняется при оскудении того, что воспламеняло ее.

Сострадательностью и кротостью, премудрый, старайся облегчать бедствия впавших в искушения, кротким словом усиленно приводя их в благодушие и исторгая корень уныния. Ибо, если узнают от тебя, что искушения, хотя и насланы были на них справедливо, но приведут к облегчению их падений, хотя попущены на не сделавших ничего худого, но доставят им венцы, – не только не дадут в себе места унынию, но еще исполнятся радости.

Как, если кто, взяв меч, ходит по дорогам, намереваясь кого-нибудь убить, но, не нашедши его, возвращается, не исполнив намерения, то не избегает приговора, что он – убийца, потому что признаётся таким по предприятию, а не по совершению дела, так и женщина, которая очень наряжается и ходит по торгу или выглядывает в окно для того, чтобы уловлять юношей, хотя и не успеет уловить, осуждается, как уловившая, потому что со своей стороны сделала она всё, и яд растворила, и силок поставила, и сеть раскинула со всем тщанием.

Если не будешь руководим срамными предначинаниями и теми, которые им следуют, то сие приобретет тебе великую славу у всех. Ибо следовать таким предначинаниям неблагородно, а не следуя им, руководиться теми, которые им следуют, – вредит доброму мнению о человеке.

Поскольку лесть сильна в том, чтобы окрасть ум не только у мужественных, но и у благоразумных, то справедливо утверждаю, что она сильнее страха. Ибо уступить страху многие стыдятся, а лести с приятностью уступают победу, предаваясь ей без рассуждения и исследования.

Всего страшнее льстецы, которые, завися от языка богатых, если тем угодно будет выразить удивление перед чем-либо нелепым, клянутся, что это всего лучше, и если те вздумают похулить, немедленно хулят и самую добродетель. Поэтому людям здравомыслящим надлежит избегать и того, чтобы самим льстить, и того, чтобы им льстили.

Приходит на землю Тот, Кто и в естество вложил семена добродетели, и научал законом, и проповедовал чрез пророков. Посему с пришествием Небесного Царя необходимо стало, чтобы узаконены были догматы, приличные Небу, и в Священных Евангелиях, как бы в Царских постановлениях, предписан был образ жизни, соответственный и угодный более Ангелам, нежели людям.

Крест, осмеиваемый идолослужителями, наилучший, распял многобожную прелесть. Страдание предало позору губительных демонов. Смерть умертвила смерть; мертвенность плоти соделала мертвыми надежды распинавших. Гроб погреб в себе диавола, на всех же одождил источник жизни.

Падающие и не осмеливающиеся приступить к Священным Тайнам – сознательны и скоро могут достигнуть того, чтобы не грешить. А согрешающие и осмеливающиеся «нечистыми руками» прикасаться Пречистых Таин […] достойны бесчисленных наказаний. Ибо, по неложному слову Павлову, делают они себя виновными против Тела и Крови Господней (1Кор.11:27).

Извращающие Божественные изречения и толкующие их принужденно по собственному своему изволению погрешают неизвинительно. Ибо не будут иметь оправдания, представляющего в предлог обольщение и заблуждение, потому что пали по злонамеренности, а не по простоте, и не укроются от спокойного и кроткого Ока, вопреки которому осмелились учить, обезумев от порока.

Как хорошей породы дерево, когда обременено плодами, покрыто листьями, веселит садовника, услаждает зрителей и покоит проходящих, так и поставленный на учительском месте, когда украшен добродетелью и озаряет словом — и Бога веселит, и людям приносит пользу. Если же будет лишен того или другого, то не окажет великой пользы ученикам.

Нетрудно произносить слова слишком высоким или низким тоном, но соблюдать меру может только знающий музыку — так рассуждать должно и о свободе речи. Одни свободною речью не пользу оказывают, а только оскорбляют, другие пользуются свободою речи, чтобы льстить и соплетать ненадлежащие похвалы, но соблюдающие наилучшую меру не оскорбляют и не льстят, но со смелостью срастворив почтительность и с выговорами ласковость, таким образом приступают к уврачеванию тех, которые сами себя не знают. Посему и ты, употребив этот способ, приступай к уврачеванию…

Думаю, что учителю всеми мерами должно домогаться сих двух преимуществ — чистоты по жизни и достаточной силы в слове […], чтобы, как в благоустройство приводить ученика, так и уцеломудривать непокорного. Ибо как обучающие чистописанию, взяв доску, с великим изяществом выводят буквы, и отдают начавшим обучаться, чтобы, сколько могут, подражали этому; так и нашим наставникам надлежит представлять жизнь свою ученикам, как некий ясно начертанный образец, чтобы, сколько можно, подражали этому.

Делать и учить — всего превосходнее, а делать и не учить — недостаточно, потому что храмлет на одну сторону. Для этого у человека есть и дар слова. Если бы делать значило учить, то не было бы сказано: иже сотворит и научит, сей велий наречется в Царствии Небеснем (Мф. 5: 19). […] А, не делая, учить — это имеет, по-видимому, листья, но лишено плода, и не остается без осмеяния, посрамления и осуждения.

Определяя путь, ведущий к священству, сказываю, что приступивший к сему начальствованию прежде, нежели он испытал на себе власть законов, не ко благу подначальных проходит сие домостроительство. А кто упражнялся в чине подчиненного и оказался благоискусным в начальнических добродетелях, тот приступает к прохождению служения, имея самое высокое доброе качество – опытность.

Кто берется учить других, тому надлежит сперва сделать, потом говорить. А кто не делает, тот не вправе и творить. Первый сопричтен будет к первоверховным, а второй не только понесет наказание там, но и здесь возбудит смех, потому что соделается для слушателей предметом посмеяния. Посему надлежит или говорить делая, или не делая хранить молчание и связывать язык браздами праводушия, порождающими и раскаяние.

Тот может служить правилом для начальствования и точнейшим указателем умения начальствовать, кто все устрояет к пользе подчиненных. А кто благоустройство начальствования превратил в самоуправство и нестроение, подначальным готовит труды, а себе уловляет удовольствия, тот делами своими начертывает правило не начальствования, а самоуправства.

Премудр в слове […] кто может мысль свою изложить ясно, а не кто затемняет ясность великомудрыми и высокими речениями. Один издавал на свет сокровенное, а другой и явное для всех скрывает во тьме. Почему один, как желающий пользы слушателей, достоин многих похвал, а другой, как домогающийся собственной своей славы, не стоит награды.

Для священнодействующего украшение добродетели – богатство, целомудрие – услаждение, довольство малым – утеха, успех подчиненных в добродетели – веселие. Если же кто, водясь правилами, противными сему, хвалится именем священства – то он не священ и не достоин права начальства.

Одержимому самою тяжкою болезнию почитать себя здоровым — очевидное и неисцельное безумие. Ибо станет ли таковой искать врача, не зная и того самого, что он болен? Почему надлежит сперва произвести в нем ясное ощущение недуга, а потом призвать к нему врача.

…Люди, слыша и видя, […] что мы иному беремся учить, а иное делаем и, думая, что мы смеемся и шутим над тем, что вовсе не смешно, изощряют поэтому языки свои на Промысл Божий, который накажет их, но больше нас, как соделавшихся виновниками такой хулы.

Обыкновенно больше пользы приносит жизнь без слова, нежели слово без жизни. Ибо первая приносит пользу и молча, а второе, и взывая, возбуждает неудовольствие. Но если соединены будут и слово, и жизнь, то составят образец всякого любомудрия.

…Церковь подвергалась нападениям, но не была одолена, напротив того, оказалась восторжествовавшею над покушавшимися ее уничтожить. Итак, чему же дивиться, если и святые терпят здесь нападения? Сии брани делают их победы славнейшими и добычи – досточестнейшими.

Сильная и на все отваживающаяся любовь к многостяжательности, не зная сытости, принуждает плененную душу идти до крайнего предела зол. Посему, будем отражать ее от себя, особенно же в самом начале, потому что, возобладав над нами, она сделается неодолимою.

Смотри, чтобы твое ни с чем не сравнимое высокомерие не понудило когда-либо Божественное, преисполненное снисхождения естество показать свое могущество, которое может и здесь предать тебя конечной гибели, а там подвергнуть самым жестоким наказаниям.

Старайся безумие высокомерия сдерживать браздами скромности; приобрети себе наружность, приличную человеку благонравному, и ни глазами, ни бровями, ни языком, ни походкою, не показывай в себе следа такой болезни.

…Бесстыдное око, поднятая высоко выя*, непрестанное движение бровей, порывистая поступь, способность не краснеть ни от какой срамоты – признаки души самой гнусной, запечатлевающей на теле явные черты своих страстей.

*Выя – шея

Вражду надлежит писать на воде, чтобы скорее исчезала, а дружбу — на меди, чтобы навсегда соблюдалась твердою и непременною. А если вопреки сему поступает […] находящийся с тобою в ссоре, то пусть не смущает тебя это, потому что не повредит твоим венцам. И нам заповедано не то, чтобы не быть в ненависти у других […], а напротив того, чтобы не иметь ненависти к людям, ненавидеть же в них порок.

Всего страшнее льстецы, которые, завися от языка богатых, если тем угодно будет выразить удивление перед чем-либо нелепым, клянутся, что это всего лучше, и если те вздумают похулить, немедленно хулят и самую добродетель. Поэтому людям здравомыслящим надлежит избегать и того, чтобы самим льстить, и того, чтобы им льстили. И то, и другое, не говорю уже о людском смехе, порождает и неисправимое злонравие, и нестерпимое мучение.

Лесть […] сильнее и ужаснее страха. Чего не в состоянии сделать нужда, то может произвести услужливость, и неодолимых страхом нередко порабощала лесть. Посему надлежит мужественно стоять и против страха, и против ласкательства <та и другая страсть неблагородна> и чтить одну истину.