Сластолюбие (70)

Евангелие говорит не против излишества только в употреблении пищи и питья, но и против изысканности, ненужного разнообразия, излишней разборчивости в этом отношении, короче, против сластолюбия.

Плотоугодие и сладострастие – пороки, не дремлющие в нашем обществе. Они те страшные звери, ищущие добычи, чтобы поглотить живое и целое, о котором упоминает Евангелие. Плотоугодники – страстные люди. На них дух нравственной сдержанности, чистоты и умеренности, не производит влияния, как на утративших обоняние не производит влияния аромат.

Сладости вкуса и чрева непременно отзываются горечью в душе; кратко бывает наслаждение телесное – продолжительна горечь душевная. Почему? По очень простой причине: грех входит быстро и легко, а выходит медленно и туго; входит сладостью, а выходит горечью. Потому-то не нужно прельщаться сладостями чувственными, какие бы они ни были, даже позволенными.

Сласти, вообще – пища, питье, деньги, одежда, вечера, пляски, театры, журналы – хворост, дрова, огонь, какими диавол разжигает печь плоти нашей, печь нечистых страстей плотских.

Сласти и пресыщение съедают веру и благочестие или страх Божий, и делают сердце грубым и бесчувственным, лживым и непостоянным.

Порабощай тело, отсекая его сластолюбные пожелания, и избавишь его от тяжелого рабства им.

Сластолюбивое сердце становится для души во время исхода тюрьмой и цепью, трудолюбивое же – отверстой дверью.

Сладости мира губят духовную жизнь, с ними теряется холодная трезвенность духа, ясность мысли, контроль над собой, рассеивается внимание, слабеет воля, ослабляется, растекается, растрепывается личность.

Почему всякое «наслаждение», «сладость» – грех? Потому что момент наслаждения есть момент усиления личного самочувствия, и, чем острее наслаждение, тем глубже мой разрыв со всеобщей гармонией. От наслаждения – к самолюбию, от самолюбия – к разложению гармонии, от разложения – к смерти.

Кто здесь сладости любит, тот не насладится вечными несказанными сладостями.

Если хочешь победить страсти, то отсеки сласти; если же гоняешься за пищею, то будешь проводить жизнь в страстях; не смирится душа, если плоть не лишится хлеба, невозможно избавить душу от погибели, оберегая тело свое от неприятности.

Как можно достигнуть того, чтобы не преодолевало сластолюбие в снедях? Ответ. Решившись предпочтение полезного иметь всегда вождем и учителем в том, что приемлется для употребления, будет ли это приятное, или неприятное.

Если сластолюбие все губит и представляет крайне смешное дело, то пощадите ваше собственное телесное здоровье.

Боголюбивые и мирскими и духовными песнями возбуждаются обыкновенно к святому радованию, Божией любви и слезам, а сластолюбцы – к противному.

Сластолюбие не ограничивается одной роскошью и телесными наслаждениями, но имеет место во всем, что любим по душевному произволению и пристрастно.

Всякая земная связь, всякое пристрастие к чему бы то ни было вещественному, как бы ни было это маловажно, производит в пристращающемся удовольствие и приятное ощущение, хотя неразумное и впоследствии вредное, и вожделевательную силу души так сильно в этом порабощает, что покорившийся страсти при лишении любимого ввергается в раздражительность, в печаль, в гнев, в памятозлобие.

Убежищем от сластолюбия служит, во-первых, частая и трезвенная молитва, а потом – предоставь владычество уму и чистой мысли, не произноси бесчинного слова, несообразного с приличной потребностью, будучи уверен, что Господь есть непогрешимый Судия.

Кто члены свои предает сладострастию, тот будет скорбеть не только в будущем, но и в настоящем веке, если не покается скоро, ибо уподобится брошенному рубищу, которое сперва все таскают, а напоследок гнушаются им и попирают ногами.

Сласть плотская стала отрицанием христианства внутри нас. И ничто так не подавляет радости духовной ныне… как сия сласть. А враг нашептывает, будто это ничего.

Пост же состоит не только в воздержании от пищи, но и воздержание от сластолюбия есть вид поста. Это-то в особенности я запо­ведаю: воздерживайтесь не от пищи, а от сластолюбия.

Сласть плотская – это не свойственное человеческой душе утешение, но, появившись от преступления Адама в роде нашем, эта плотская тленная сласть по нужде до времени была попущена, поскольку Божественной духовной пищи еще есть не научились, и научиться тому не хотим, но бессловесно отрекаемся и разумно есть ее не желаем.

Временная сладость уготовляет человеку вечную горесть, если кто-либо к ней бессловесно прилепляется. Воздержная и трезвенная жизнь еще здесь рай есть, а растленная и греховная еще здесь ад и великое томление души…

Угождение плотской сласти есть не что иное, как только душевная тягота и великое томление совести: не столько в том утешения, сколько скорби; не столько сладости, сколько после того тяжести. Суетно то утешение, которому тотчас последует горесть и печаль…

Объядение и сластолюбие пригвождают нас к земле и обсекают, так сказать, у души ее крылья. А посмотрите, какой высокий полет был у всех постников и воздержников!

Доброцветность тела, льстивые речи, сжатие губ, телесную приятность, выразительность движений, время и место свиданий и все, что служит для удовольствия. Вот что сластолюбец и невоздержный живо представляет в уме своем, склоняясь на помыслы!

Неумеренное сладострастие препятствует всякому душевному благоустройству, возбуждая к ссорам, уча делать вред и обманывать, внушая зависть.

Змий сладострастия многообразен; невкусившим сласти греха он внушает, чтобы только однажды вкусили ее и перестали, а вкусивших коварный побуждает воспоминанием опять к совершению греха.

Когда сердце предается сладострастию, то рождаются в нем пагубные помыслы и слова – и от дыма мы узнаем лежащее внутри вещество.

Когда зарождается в тебе помысел сладострастия, противопоставь ему стыд от людей и оскорбление Богу.

Когда сладострастный пленяется всякой красотой телесной, тогда он ничем не различается от беснующегося.

Знаю таких, которые в юности поползнулись в плотские страсти и до самой седины, по привычке к злу, пребывают во грехах. Как свиньи, валяясь в тине, непрестанно более и более обливают грязью, так и эти люди, через сластолюбие, с каждым днем покрывают себя новым позором.

Одержимые «мнением» по большей части преданы сладострастию, несмотря на то, что приписывают себе возвышеннейшие духовные состояния, беспримерные в правильном православном подвижничестве…

Избегая неумеренности в наслаждении, целью вкушения надобно поставлять не приятность, а потребность пищи для жизни; ибо раболепствовать удовольствиям не что иное значит, как чрево свое делать богом.

В естестве человеческом для мгновенного наслаждения нет никакого хранилища […]. Но когда сластолюбцам кажется, что овладели они чем-то, как обманчивый какой-то призрак, мгновенно исчезает и обращается это в ничто, и по удалении таковой мечты остается один ее след — стыд…

Душа, преданная сластолюбию, не может ничего ни слышать, ни говорить. Она становится изнеженною, вялою, робкою, несвободною, боязливою, исполнен­ною лютости, неведения, лести, ярости, лености, – полною всех пороков, и чуждою противоположных им добродетелей.

Убежищем от сластолюбия служит, во-первых, частая и трезвенная молитва, а потом – предоставь владычество уму и чистой мысли, не произноси бесчинного слова, несообразного с приличной потребностью, будучи уверен, что Господь есть непогрешимый Судия.

Сластолюбие не ограничивается одной роскошью и телесными наслаждениями, но имеет место во всем, что любим по душевному произволению и пристрастно.

Кто иногда плачет, а иногда наслаждается и говорит смешное, тот, вместо камней, бросает хлебом на пса сластолюбия; по видимому он отгоняет его, но самым делом привлекает его к себе.

Кто целомудрием и воздержанием самовластно обуздывает сластолюбие, для многих кажущееся неодолимым, тот, имея душу, свободную от всякой гнусной страсти, в праве хвалиться многими и славными победами.

Великая приманка к злу есть сластолюбие, ради которого всего более мы, люди, падки ко греху, которым всякая душа, как удою, увлекается в смерть.