Архимандрит Антонин (Капустин) - 31 цитата

Теперь вопрос жизни уже не в том, рабом ли быть или свободным, но — кому или чему лучше работать. Закону ли Божиему и установлению человеческому, вековыми опытами утвержденному и оправданному, или беззаконию, волнующему человека во имя его свободы и обещающему всякого самого для себя сделать законодателем?

Память смертная введет в душу умиление, которое при живейшем чувстве может высказывать себя плачем радостотворным. Умиление — состояние и скорбное, и радостное; точно наше душевное выздоровление, восстание в жизнь новую, вход на небо.

При всяком напоре напастей и искушений, при всяком смущении ума и колебаниях совести иди в общую для всех обитель отшельническую — Церковь Божию, ищи в ней указаний и определений пекущейся о тебе воли Божией.

Тот отвергся мирского жития, кто при всех делах своих помнит и непрестанно представляет Бога Всевидца, Промыслителя и Судию, высокое назначение души своей, будущую жизнь, тленность всех вещей земных… Такой человек, живя в мире, подобно Господу нашему, не от мира (Ин.17:14).

Послушание скоро сокрушит гордый дух и своенравный характер — эту закваску зла для всей жизни человека; уничтожит и самообольщение, и рассеянность, и леность; словом, раскроет и разоблачит душу перед самоиспытующим взором; подвижник беспрепятственно увидит всю греховную нечистоту свою и стяжет «попечительное и действительное» покаяние.

Не забывая высокой важности знаменательного действия руки твоей, изображающей Крест Господень, не забывай совершать его со всем приличествующим ему благоговением, чтобы из знамения спасения не сделать тебе знамение своего осуждения!

Не забывай думать, что тебе всюду сопутствует, что у тебя на персях лежит Богом данный тебе твой страж, твой хранитель, твой освятитель, друг верный и неизменный, помощник скорый и сильный во всякое время твоей жизни. Постигают ли тебя какие несчастья и беды, припомни Крест, на котором был распят, страдал и умер за тебя твой Спаситель и тебе оставил образ жизни тесной и скорбной.

Первое дело наше — понять всё, что делает для нас здесь Крест Господень, второе — не забывать понятого, третье — из памяти переводить в жизнь. Надеюсь, что понять нам не будет трудно. Сама Церковь помогает нам в этом деле. Не забывать тоже не трудно для того, кто любит не только веровать, но и размышлять о вере. Остается стараться изводить крест из сознания в жизнь. Дело нелегкое, но для христианина, где труд там и помощь.

Вся жизнь христианина теперь пригвождена к животворящему Древу! Крест сопутствует нам всю нашу жизнь, осеняет и наше первое, и наше последнее дыхание на земле. В детстве он нам пестун, в юношестве друг, в мужестве сотрудник, в старости путеводитель и успокоитель.

Бога способен разуметь и, уразумев, проповедать только тот, кто чист сердцем, высок мыслью, силен духом, любит Бога и предан Церкви. По блаженному обетованию Господа, чистые сердцем Бога узрят (Мф.5:8), и, следовательно, только им доступно и прилично быть богословами.

Вера православная — наша; наша по рождению, по воспитанию, по благодатному действию на нас, по напутствованию нас и сопутствованию нам в жизнь вечную. Она приняла нас от утробы матери, она проведет и в утробу земную.

Что бы ни изобрели и не сказали вопреки православию лень, чувственность, самолюбие, самообольщение, гордость, ожесточение, легкомыслие и празднословие, — православная вера всегда останется светлой и боголепной победительницей.

Православие отталкивает от себя тяжестью своих предписаний и строгостью взысканий. Частое и продолжительное богослужение, еще более продолжительные посты, исповедь, церковные епитимьи ограничения семейных и общественных отношений, дух вообще самопожертвовательный и подвижнический и тому подобное; само нынешнее Торжество Православия, возглашающее одним из христиан вечную память и многие лета, а другим анафему, — всё это заставляет слабых духом и сильных плотью и кровью чуждаться, если не прямо бояться православия.

Вера, православие, Церковь, Христос — одно без другого быть не могут. Кто верит, что есть Бог Единый и открывший Себя людям, должен верить, что одно только может быть и учение Его, просвещающее и спасающее нас. Если так, то, без всякого сомнения, православие должно быть почитаемо и блюдомо нами как важнейшая из человеческих драгоценностей, как памятник искупления нашего в прошедшем и залог блаженства в будущем.

Православие, как и всё Царствие Божие, не ищет себе человеческого превозношения; оттого и само не представляется в ослепительном блеске, и исповедникам своим не позволяет блестеть пустым и холодным светом. Но всех поэтому оно может занимать в полную меру своего достоинства. Для одних может представляться не таким близким, для других не столь занимательным, для третьих не столь важным, для четвертых не таким приятным и т. п.

Первый предмет привязанности человека здесь, без сомнения, сам человек; и первая страсть его есть потому самолюбие, из которого рождаются наслаждения гордости, тщеславия, праздности, скупости, учености…

Здоровье есть необходимое условие всех земных наслаждений, и, конечно, само потому есть благо великое; можно бы при этом указать на людей, которые считают его целью всего, что они ни делают. Но скажете: что за благо то, которого нельзя ни сознать, ни ощутить и которое более всего занимает нас тогда, когда его у нас нет? А таково именно здоровье. Притом же, не соедините с ним никаких других удовольствий, — оно вам наскучит.

У нас не может быть ни одной минуты, которую мы провели бы как должно. Если не злое дело, то злая мысль, если не мысль прямо худая, то рассеянность и отсутствие мысли доброй, если не рассеянность, то наше внешнее положение, обличающее суету и пристрастие к временному и преходящему порядку вещей, — что-нибудь, верно, есть недостойное нашего высокого назначения.

На суде Страшном нет места никакой надежде. Никакие силы земные и небесные, никакое стечение обстоятельств не остановит последнего приговора. С первого появления грешника на суде им овладевает горе и отчаяние, и ничем, ничем не усладится горькая чаша его смертного уныния!…

Служа Богу и работая втайне греху, человек, доколе живет на земле, дотоле постоянно находится в некотором нравственном раздвоении, внешность отдавая Богу, а внутренность греху. Отсюда характер жизни его — лицемерие.

Христианин, что же страшного для тебя на суде Божьем? Суд Божий — не суд человеческий. Тебя там не обидят напрасно по неразумению дела, по голосу пристрастия, по влиянию стороннего могущества. Суд Божий должен не страшить, а радовать тебя. Но где же этот бестрепетный подсудимый, к которому можно было бы говорить подобным образом? На месте христианина везде виден только грешник. О, нет, не напрасно суд Божий мы называем страшным. Он действительно для грешного человека есть суд страшный, потому что он суд обличения, суд бесстрастия, суд неизменного решения, потому, наконец, что он — суд осуждения.

Всё — Божие, брат мой! И юность, и красота, и благородство, и праведность. И мы сами Божии. Чем же нам с тобой гордиться? Но нет, в нас есть нечто и свое, не Божие, это свое есть грех, родивший смерть, превратившую нас в прах и пепел. Этим своим, если угодно, мы беспрепятственно можем гордиться. Но… гордиться грехом – гордиться тем, что мы земля и пепел?! Это неразумно и неестественно.

Молитва благодарения есть молитва окрыленная, быстрая, легкая, восторженная. Она вдруг делает то, до чего с трудом и усилием доходит молитва прошения — глубокая, тяжелая, медленная; но зато весьма часто вдруг и теряет то, что дает; тогда как совершенно напротив, молитва прошения чем медленнее дарует, тем крепче и стойче даруется.