Православные цитаты – страница 155

Пусть иной лично не допускает кощунства и не умеет кощунствовать: но улыбаться с другими, когда кто язвительно осмеивает священные предметы; но с приятностью принимать у себя гостем веселого кощунника; но просить и убеждать, чтоб кощунник позабавил собрание, чтоб представил чтение или пение какого-либо духовного лица, чтоб пародировал какую-либо службу церковную – все это, с одной стороны, не прямое ли участие в кощунстве…

Не будь кроток с одним и дерзок с другим, а будь кроток со всеми, будет ли то друг или враг, великий человек или малый, – потому что в этом и состоит смирение. Можно быть кротким, и между тем раздражительным и гневливым; однако в этом нет никакой пользы, потому что одержимый гневом часто губит все.

А крылышки наши иногда повисают, и нет сил взмыть в небо. Это ничего, это наука из наук, которую мы проходим, лишь бы желание видеть небо над головой, небо чистое, звездное – небо Божие, не исчезло. А слезы, труд, болезнь сердца на нашем пути неизбежны.

Помысл хульный — это искушение для богобоязненного человека и особенно смущает его тогда, когда он творит молитву или делает что-либо доброе. Помыслы хульные не находят на человека, валяющегося в смертных грехах, нерадивого, не богобоязненного, ленивого и небрегущего о своем спасении, но на тех нападают, которые пребывают во исправленном житии, в трудах покаяния и в любви Божией.

Уверяю вас, что если не оставит человек всей воли сердца своего, и не отвергнет себя во всем, и не отбросит от себя всего богатства и имения своего, и не покорится Господу, чрез повиновение отцам своим духовным, – то ни познать не возможет воли Божией, ни исполнить ее, и лишен будет последнего благословения.

Христос восшел на Крест, чтобы упразднить силу дьявола. Но в чем, как не в плотском, похотном грехе утвердилась вся сила дьявола? Ибо страсть эта всех побеждает, ее же редко кто может одолеть. Все ей служат: и премудрые, и сильные, и богатые.

Если Бог тогда только благ, когда оказывает честь, и не благ, когда наказывает, то Он благ только вполовину; но это не так: нет. В людях, конечно, бывает это, когда они наказывают во гневе и страсти; но Бог, будучи бесстрастен, благотворит ли, наказывает ли, – одинаково благ: и угроза геенной доказывает Его благость не меньше, чем и обещание Царствия. Как это? Объясню. Если бы Он не грозил геенной, если бы не приготовил наказания, многие не получили бы Царствия.

За кротостью обыкновенно следует и незлобие, потому что кротость есть матерь незлобия. А в людях истинно кротких, не имеющих тяжелого нрава, не менее сего бывает и благости, потому что благость – основа кротости.

Чем больше приобщается человек страстям и подчиняется, привязывается к ним умом с сочувствием и принимает, тем больше возрастают в нем страсти, вожделения и различные похоти, прежде всего, телесные. Какое дело, доброе или злое, твердо и сознательно войдет в ум, о том он и будет помнить.

священноинок Дорофей • Все цитаты автора • Источник

Нет ничего крепче смиренномудрия, ничто не побеждает его. Если со смиренным случится что-либо скорбное, он тотчас обращается к себе, тотчас осуждает себя, что он достоин того, и не станет укорять никого, не будет на другого возлагать вину; и таким образом переносит случившееся без смущения, без скорби, с совершенным спокойствием, а потому и не гневается, и никого не прогневляет.

Ложное смирение – одна из самых разрушительных вещей; оно ведет к отрицанию в себе того добра, которое есть, и это просто несправедливо по отношению к Богу. Господь нам дает и ум, и сердце, и волю добрую, и обстоятельства, и людей, которым можно сделать добро; и надо его делать с сознанием, что это – добро, но что это не наше, а Божие, что нам это дано.

Если обет дан и исполнение его, хотя трудно, но возможно, и не противоречит закону нравственному, то не исполнение его будет преступлением перед Богом, и – тем большим, чем предмет его важнее. Благо тебе, еже не обещаватися, нежели обещавшуся не отдати (Еккл. 5:4).

Если ты заговоришь первым, то и Бог, что важнее всего, одобрит тебя, и люди похвалят, и ты получишь полную награду за это приветствие [врагу]. Но если ты выжидаешь, чтобы он наперед почтил тебя, а потом уже и ты почтишь его, то ничего особенного не сделаешь, потому что, кто предупредил почтить тебя, тот предвосхитит и всю награду за состоявшееся между вами примирение.

Станьте исправными; тогда и священник тотчас переменится. Подумает: с этими нельзя кое-как исправлять дело священное; надо благоговейно служить и назидательные вести беседы. И исправится. Священники если бывают небрежны и скоры в служении, а в беседах пусторечивы, то большею частию применяясь к прихожанам.

Если он пьёт, то надо его пожалеть. Он уже раб своей страсти. Один, своей силой избавиться он не может. Ты же, вместо помощи, только осуждаешь его, требуешь от него того, что он пока дать не может. Ты себя считаешь правою, но очень ошибаешься. Если ты духовнее его, то твоя обязанность понести его немощи.

Православие отталкивает от себя тяжестью своих предписаний и строгостью взысканий. Частое и продолжительное богослужение, еще более продолжительные посты, исповедь, церковные епитимьи ограничения семейных и общественных отношений, дух вообще самопожертвовательный и подвижнический и тому подобное; само нынешнее Торжество Православия, возглашающее одним из христиан вечную память и многие лета, а другим анафему, — всё это заставляет слабых духом и сильных плотью и кровью чуждаться, если не прямо бояться православия.

Благодать Божия научает человека радоваться о Бозе, Спасе своём, и производит в сердце его радость истинную, духовную, небесную, и некое восклицание, и играние, и покой и мир, в совести его; это есть предвкушение вечныя жизни.

Бог не создал человека грешным, а чистым и святым. Но когда первозданный Адам потерял сию одежду святости, не от другого какого греха, а от одной гордости, и сделался тленным и смертным, то и все люди, происходящие от семени Адамова, бывают причастны прародительского греха от самого зачатия и рождения своего.

Всякий человек, живущий в мире, привязан к обычному и привычному. Привык человек к злу – он его и считает своим нормальным, естественным состоянием, а добро ему кажется чем-то неестественным, стеснительным, для него непосильным. Если же человек привык к добру, то уже делает его не потому, что надо делать, а потому, что он не может не делать, как не может человек не дышать, а птица – не летать.