Страсти (382)

Раздражительность, гнев, брани, убийства и вся прочая постепенность зол, от них <сребролюбия, тщеславия и сластолюбия> весьма усилились между людьми.

Разум и вера – совоспитанники естества нашего притупились не от чего иного, как только от них <сребролюбия, тщеславия и сластолюбия>.

Ум ослепляется сими тремя страстями, то есть сребролюбием, тщеславием и сластолюбием. Это три дщери пиавицы, по Писанию, мáтерию-безумием возлюбленныя (Притч.30:15).

Кто без труда исчислит жестоких мучителей жизни нашей, этих неистовых и свирепых властелинов? Жестокий властитель – раздражение, другие подобные – зависть, ненависть, страсть гордыни; какой-то бешеный и свирепый мучитель, презирающий нас, как невольников, – это невоздержный помысл, порабощающий себе для страстных и нечистых услуг.

Телесные же страсти суть: […] пристрастная преданность мирским удовольствиям, жизнь плотоугодная, которая одебеляет ум, делает его оземленившимся и скотоподобным и никак не допускает возвести взор к Богу и к деланию добродетелей. Корнем же всех зол и […] первою причиною служат: сластолюбие, славолюбие и сребролюбие, от которых рождается все худое.

Душевные страсти суть: забвение, леность и неведение. Этими тремя страстями омрачаемое око душевное, т. е. ум подпадает господству всех прочих страстей.

Ненасытное желание богатства и удовольствий, славолюбие и тщеславие при неведении истины – суть самые злые страсти души.

Начало и причина страстей есть злоупотребление; злоупотребления – склонность; склонности – движение желательного навыкновения; испытание желания есть прилог; прилог же – от бесов, коим Промыслом попускается обнаруживать, каково наше самовластие.

Иные страсти суть телесные и иные душевные. Кто первые из них отревает, а о вторых никакой заботы не имеет: тот подобен человеку, для защиты от зверей построившему себе высокую и прочную ограду, а птицам охотно попускающему клевать славные гроздья мысленного винограда.

Когда ум совершенно бывает в сем мире, тогда совершенно лишается он сих слез. И это есть признак, что человек погребен в страстях.

Злая вещь – гордость, нехорошо и отчаяние, и то и другое же нужно сгладить и уравнять: гордость нужно раскопать, как гору, отчаяние же нужно поднимать и заполнять, как пропасть.

Всякая страсть наша, к которой мы привыкли и которую любим, особенно содействует отлучению нас от Бога, – больше огня и меча вещественного.

Усиливают страсти нечистые духи, приемля в содейственницы себе наше нерадение и подстрекая их: а умоляют – святые Ангелы, побуждая нас к деланию добродетелей.

Где тьма и спутанность помыслов, там и страсти. Если человек не освободится, как сказали мы, от сего и от причин к тому, то ум не прозрит в сокровенное.

Страсти телесные ведут начало свое от естественных потребностей плоти, – и против них нужно воздержание; а страсти душевные порождаются от потребностей душевных, – и против них потребна молитва.

Страстям Он <Господь> попустил овладевать нами, чтобы уничтожить нашу надменность.

Рассеянность души рождает страсти.

Страсти – знамение греховного смертоносного недуга, которым поражено все человечество.

Страстные навыки суть задатки адских мук…

Похоти же плотской, брачного или безбрачного смешения, сластей, гортанобесия, чревоугодия, многоспания, леностного бездействия, щегольства и многого другого подобного не тело ищет, […] но ищет этого душа посредством тела, приятным то себе находя, и услаждается тем, так как тесно соединена с этою перстию, т. е. телом, любит валяться в чувственных скверностях, […] и жаждет сластей плотских, по причине сего соединения с перстию <плотию>.

Душа, не порабощенная страстями, вся свободна, вся боговидна, вся господственна, вся световидна, вся обрадованна, богособранна, богорастворенна, небесна. Не такова душа, порабощенная и возобладанная страстьми – тиранами. […] Приемля повеление от демона, она беспрекословно делает повеленное.

Как ум, держа страсти в своей власти, делает чувства орудиями добродетели, так и страсти, когда держат ум в своих руках, настраивают чувства ко греху.

Много страстей кроется в душах наших; обнаруживаются же они, когда появляются предметы их.

Страсть достойна порицания, как не естественное движение души.

Страсть есть не естественное движение души, или по несмысленной любви, или по безрассудной ненависти к чему-нибудь чувственному, или за что-нибудь чувственное: по несмысленной любви, или к яствам, или к женам, или к имению, или к преходящей славе, или к иному чему ни будь чувственному, или ради сего: – по ненависти несмысленной, когда ненавидят, как выше сказано, без рассуждения что-либо из вышесказанного, или кого-нибудь по причине того.

Страсти суть как бы твердая какая сущность, они занимают середину между светом и созерцанием, и препятствуют при созерцании различать разнообразие вещей.

Если бы страсти были в душе естественно, то почему душа терпела бы от них вред?

Страсти суть нечто придаточное, и в них виновна сама душа.

Много страстей сокрыто в душах наших; но обличают они себя только тогда, когда являются на глаза причины их (предметы, поводы).

Страсть не есть естественная потребность, но в некотором роде все извращающая болезнь.

Такова страсть: это некое насилие, способное принудить всякого, одержимого ею, терпеть и переносить все для чего бы то ни было…

Признаком страстей, действующих в душе, бывают или какое-либо произнесенное слово, или телом совершенное движение, из которых враги узнают, имеем ли мы внутри себя их помыслы и болим родами их, или, отвергши их, печёмся о своем спасении. […] Бог знает все так, и не имеет нужды в каких-нибудь видимых признаках, чтобы познать, что скрыто в сердце.

Если поработились мы плотским страстям, то явно не порабощены Святому и бесстрастному Духу.

Не стали еще мы храмом Божиим и обителию Духа Святого; потому что доныне, по стремлению своему к страстям, мы – храм идольский и виталище лукавых духов.

После преступления Адамова мы все возрастаем страстными, и, от навыка в страстях, не желаем благого с радостью, не возделываем познания Божия, и не делаем этого с любовью, как бесстрастные; но более любим страсти и лукавые дела, а благого вовсе не желаем, разве только по нужде, из страха мучений. […] Достойное ненависти, по безумию нашему, сделалось для нас вожделенным.

В женщине преобладает кровь; в ней с особенной силой и утончённостью действуют все душевные страсти, преимущественно же тщеславие, сладострастие и лукавство. Последней прикрываются две первые.

Ярости, гнева и злословия усердно берегись, да не помрачится твое сердечное око…

Никто, в ком еще господствуют плотские страсти, особенно страсть блудная, не может приобрести духовное знание.

Бесстыдное око, поднятая высоко выя*, непрестанное движение бровей, порывистая поступь, способность не краснеть ни от какой срамоты – признаки души самой гнусной, запечатлевающей на теле явные черты своих страстей.

Видно, где смирение не обитает, там презорство и высокомудрие пребывает, да осмотримся со тщанием, не запутываем ли мы себя самолюбием и самосмышлением, не нужно ли нам, по апостольскому завещанию, отложить всякую гордость и с терпением да течем на предлежащий нам подвиг (Евр.12:1).