Православные цитаты – страница 104

Христианин не может не страдать в этом мире. Видеть тот дух, который царит в мировой жизни, – уже является великим страданием для христианина. Мир живет, имея цели свои, которые совсем не похожи на цели Христа.

Многие говорят так: «Но если все станут монахами, то что же: мир умрет?» – Нет, не умрет, но будет всеобщее воскресение; и история мира кончится не катастрофой, а радостным торжеством и безболезненным переходом в бессмертную жизнь.

Господь ожидает от нас «повторения» Его жизни на Земле. А ведь сколько людей противятся этому! Но если говорить до конца, то, в сущности, спасение мира было бы, если весь мир вдруг стал бы на путь подражания Христу – «отдавать свою жизнь, чтобы жили другие» (Мф.20:28; Мк.10:45).

Монашество не есть выдумка человека: оно является категорическим императивом нашего духа после того, как к нему прикоснется Дух Святой, как к нему прикоснется огонь любви Христовой, – Любви, Которая отдает Свою жизнь для того, чтобы другие жили, и воспринимает от них смерть.

Мы нигде и ни в чем не достигаем Христа. Ему единственно во всех планах принадлежит непреходящее первенство. Однако стремиться к возможно полному познанию Его – все мы, верующие, должны. В меру познания нами Его искупительных страданий почиет на нас и вечная слава Его.

Храм, где совершается Литургия, – есть преддверие Святого Царства, пребывающего на небесах. Сие служение для нас является источником непорочного наслаждения. Совершитель Таинства Литургии стоит в непосредственной близости к Сыну Божию, Который есть «исполнение Закона и Пророков».

Сошедший с небес Свет Евангельского учения просвещает наше внутреннее зрение и утончает сердечную восприимчивость; в силу чего то, что раньше было неуловимым для нас, уже не может скрыться: каждое движение сердца или мысли быстро улавливается, и мы видим себя – каковы мы.

Всякому человеку, подлинно взыскавшему спасения, необходимо пройти чрез опыт богопокинутости. Моментами она может достигать такой силы, что и короткие мгновения кажутся вневременными. […] В этом неизбежном ослаблении есть глубокий смысл: дать человеку проявить свою свободу и верность Богу.

Господь бережет свободу созданных «по образу» Его. И мы должны знать, что приемлемо для Него. Отсюда создается нужда для всех и каждого из нас: не позволять себе таких деяний, не допускать таких внутренних движений духа нашего, которые оскорбляют Дух Божий. Чрез искреннее пребывание в сфере заповедей Христа излечивается наша греховная смерть, и вся жизнь становится пронизанною Нетварным Светом Божественной Вечности.

Велик и дивен мир святой свободы. Вне ее невозможно спасение как обожение человека. Необходимо, чтобы он сам (человек) свободно определился на вечность. Вся тварь стремится к освобождению от рабства тлению в свободу богосыновства (Рим.8:21–23).

Создатель бережет человеческую свободу, как основной принцип в творении богообразных существ. Вмешательство всякий раз, когда воля людей увлекает их на пути злодеяний, было бы равносильным лишить их возможности самоопределения; приводило бы к сведению всего к космическим безличным законам.

Да, мы свободны, но не в той абсолютной мере, в какой свободен Сам Бог: Он во всем определяет Свое Бытие. Мы же, тварные из «ничто», в самих себе бытия не имеем: мы не можем созидать какое бы то ни было бытие, которого хотели бы мы по разуму нашему или безумию.

Человек […] хотя и является тварью Бога, однако Творец обращается с ним не как со Своей «энергией», но как с определенным «фактом даже» для Него: Бог ничего не навязывает ему насилием, даже любви к Нему, как к Отцу. Он открывается человеку, «как Он есть», оставляя человека реагировать в свободе его.

Кто пытается следовать за Христом, «куда бы Он ни пошел» (Откр.14:4), тот неизбежно будет потрясен многажды: при каждом восхождении своем от меньшего к большему познанию, – от меньшей меры любви к большей.

Двойственен человек: он и в мире сем, он же и превосходит сей природный мир. В низших формах своего земного существа он является «вещью» сего мира, и как таковая – он детерминирован. Как ипостась, образ Ипостасного Бога, он идет дальше всякого определения. Отсюда у нас двойственное сознание о самих себе: мы – ничтожество, из «ничто» взятое, мы же величие в благодати спасения.

Рожденные в этом мире, мы связаны с ним крепкими узами родства. Мы любим его; в пределах его мы строим нашу вечность; но мы «страдаем в нем»: он [мир] тесен для заповеданной нам любви. Мы не можем не любить мира сего, но это не значит, что мы пойдем его, падшего мира, путями.

Бесстрастен Бог, и спасенные в Нем – бесстрастны. Смысл христианского бесстрастия в том, что человек освобождается от власти над ним «закона греха» (Рим.8:2). Состояние бесстрастия характеризуется неотступным присутствием благодати Духа Святого внутри человека.

Но наша единственная война, которую мы избрали, есть святая брань с врагом, общим для всех людей, всего человечества – смертью (1Кор.15:26). В сущности нет у человека другого врага. Мы боремся за воскресение; наше собственное и каждого иного со-человека.

Духовная жизнь подобна живой воде: иногда это малый ручей; иногда река или слияние рек; в других случаях – это широкое море. То это музыка ручья, текущего между камней; то непрестанно вибрирующее, но все же спокойное течение могучей реки; то круговороты водные при слиянии двух стремительных горных потоков; то зеркальная поверхность вод, отражающих солнце и синее небо…